– Ты не в курсе, кто это? Ну не страшно, я расскажу. Пара минут в запасе у нас есть, пока мы не распрощались навсегда.
Голос его был страшно спокоен, будто он читал лекцию или беседовал с близким другом. Дрю, стон за стоном, ползла прочь от него, но он размеренно шагал к ней, роняя на пол свою густую тень.
– В тысяча девятьсот девятнадцатом году один убийца орудовал в маленьких городах близ Нового Орлеана и нагнал на местных жителей страху: он вламывался в дома и рубил своих жертв топором без разбору; запугивал горожан тем, что восстал из самого ада, чтобы жестоко уничтожить каждого из них. Однажды он отправил в газету письмо с новостью: мол, следующей ночью устроит массовые убийства, непередаваемые по своей жестокости, но пощадит только тех, в чьих домах будет играть джаз. Охо-хо, Дрю, детка. Знала бы ты, что тогда началось…
Он прислонил предмет к стене – это была автомобильная шина, – схватил Дрю за волосы и потянул голову вверх.
– Помо…
Дозваться помощи она не успела: Крик резко ударил её лбом об пол, один раз, затем другой, и, когда она издала лишь бессвязный стон, отпустил волосы и пинком перевернул Дрю на спину. Он сломал ей нос и расколотил лоб, из которого на лицо потекла кровавая струйка.
– Той ночью сотни обезумевших от ужаса людей покинули свои дома и отправились в рестораны, бары и кабаки, чтобы там играть и слушать джаз. Музыканты выходили на улицу, надеясь спасти как можно больше человек и утолить лютую жажду крови Дровосека, которого, кстати, так никто и не поймал. Он навсегда исчез и перестал приводить горожан в трепет очередными убийствами. Полиция его не нашла… да не особо и старалась, а все преступления, чтобы в отделе не было висяков, списали на мафию. И это так удобно. Удобно для всех. Сама посуди. Наши копы погрязли в преступлениях так прочно, что даже не знают, кого им искать, за что хвататься. Я раскидал свиньям жёлуди. Они начали рыть не в тех местах. И из-за них ты умрёшь не так просто, как мне хотелось бы. Видишь ли…
Крик поднял шину. Затем остановился над Дрю, побелевшей так, что кровь на лице стала что гроздья красного терновника на снежном покрове.
– Мне так хочется пустить их по ложному следу. Пусть думают, что всё это творят те воротилы из Бангора, с которыми у копов и их хозяев тёрки. Пусть у них поджилки трясутся от страха при мысли, что это могут быть бандиты из строительного холдинга, с которого они намыли бабла. Пусть хватаются за неправильные ниточки. Когда потянут и колокольчик фальшиво звякнет, они опомнятся, но будет уже слишком поздно…
Он поднял ноги Дрю одной рукой, другой на весу удерживая шину. Затем просунул их в чёрное кольцо, небрежно опустил его на пол, потянулся за канистрой, стоявшей у лестницы. Когда он пролил содержимое из отвинченной крышки, пахнуло бензином: Дрю, держась за свою разбитую голову, жалобно замычала. Она, проваливаясь в бессознательную тьму, слабо сообразила, что её хотят поджечь, и завозилась, но пошевелиться не смогла: Крик оседлал её. Он сел на её бедра и с интересом наблюдал, как Дрю медленно ощупывала окровавленное лицо, с присвистом вдыхая и выдыхая горький воздух ртом. Крик ласково потрепал её за подбородок; затем пару раз хлопнул по щеке. Дрю открыла глаза пошире, будто очнувшись. В ноздрях дрожал странный запах, от которого смыкались глаза, и только тогда она поняла, что это был газ.
Ублюдок включил конфорки на кухонной плите.
– А хочешь, – тихо сказал он, – я открою тебе
Она замотала головой. Говорить было трудно со сломанным носом, и она лишь зашептала что-то похожее на «не надо» в слабой надежде выжить: у неё есть на то мизерный шанс, только если она останется в неведении насчёт его планов.
Крик, ухмыльнувшись, склонился к ней так низко, что между их лицами осталось всего несколько дюймов: достаточных, чтобы разглядеть его в деталях, и недостаточных, чтобы его сняли на камеру, если ею была оборудована прихожая, – и хотя камеры он не заметил, но всегда привык подстраховываться.
Он приподнял маску, упёршись свободной рукой в пол возле головы Дрю. Лица его видно не было ни с какой точки, кроме единственной, прямо перед ним, и Дрю, расширив глаза в ужасе и неверии, булькнула слабое «нет».
Бешено улыбнувшись ей в ответ, убийца спрятался под маской и, стерев кровь со лба Дрю Браун, расцветил алую линию от нижней губы по подбородку своего ложного лица.
– Вот так, – шепнул он, – ты, продажная сука, навсегда останешься со мной. Передавай привет своим друзьям в аду.
Она со слабым стоном вцепилась в воротник его куртки, но он сбросил её руку и встал. Прижав указательный и средний пальцы к чёрным губам, он отправил прощальный воздушный поцелуй – ей, Дрю Браун, лежащей в собственной крови с надетой на бёдра автомобильной шиной из родительского гаража, а затем, вылив прямо на девушку остатки горючего, швырнул канистру в сторону и достал из кармана зажигалку.
Жить Дрю осталось ровно один короткий мучительный вдох полной грудью.
