Сергей Валентинович слабо представлял себе, как можно путаться под ногами на площади в двести квадратных метров.
– Как же вы общались, Варвара Владимировна?
– А чего общаться? Мое дело телячье – перетри тут все, перемой. Не больше! – Домработница воздела к небу вытравленный бытовой химией указательный палец. – Его и в стране не бывает почти, какое общение?
– А сам он как? – Брагин не терял надежды подвинуть Варвару к личным ощущениям, но та все гнула свое:
– Откуда же мне знать? Я же вам русским языком говорю: не встречаемся. А так – очень аккуратный человек. Не мусорит. Бардак за собой не оставляет. Да и не из чего бардак лепить. Сами видите – квартира пустая.
– А расплачивается с вами как?
– Деньги ежемесячно на карточку кладет. И всегда вовремя.
– А если что-то экстренное?
– Что? – искренне удивилась Варвара.
– Ну, не знаю. Трубу прорвало?
– Смеетесь? Здесь квартиры бешеные миллионы стоят. И трубы, поди, из золота. Пока держатся.
– Ну вдруг…
– Для «вдруг» телефон имеется, только на моей памяти он им ни разу не воспользовался. Хороший клиент Филипп, – всхлипнула Дымшиц. – Царствие ему небесное. Такого больше не сыщешь…
Короткое общение с Варварой не внесло новых красок в уже сформировавшийся в сознании Брагина образ гениального скрипача с не очень аппетитной начинкой внутри. И мелочи (вроде бытовой чистоплотности Филиппа Ерского) ничего в этом образе не меняли.
Более развернутые характеристики Сергей Валентинович надеялся получить от представителя покойного, но и здесь его надежды не оправдались. Кныш оказался заполошным неврастеником, совершенно не готовым к новым – трагическим – реалиям. И выглядел так, как будто небо, упавшее на землю, придавило его со всей основательностью, не оставив в организме ни одной целой кости. Несчастный Олег Николаевич гнулся во все стороны; ноги не держали его – и он постоянно присаживался и тяжело дышал. Ни дать ни взять, – рыба, вынутая из воды. Кныш весь сочился потом – холодным даже на вид. И то и дело протирал бледное лицо, шею (почему-то багровую, в контраст лицу) и лысину, застенчиво выглядывающую из-за венчика блекло-рыжих волос.
– Вы не понимаете, что произошло, – простирал он руки в сторону Брагина.
– Почему же не понимаю. Человек… погиб.
– Великий человек погиб! Единственный в своем роде музыкант! И что теперь делать?
– Жить дальше, – меланхолично посоветовал Сергей Валентинович. – Что же еще остается?
Внимать столь здравому совету Кныш не собирался. Он высморкался в свой безразмерный платок, после чего натурально зарыдал.
– Всё! Всё же сорвалось! В конце января должен был начаться его мировой тур. Начаться с Санкт-Петербурга. А теперь всё кончено.
– Бывает, – вполне по-дружески заметил Брагин, хотя больше всего ему хотелось раздобыть где-нибудь бейсбольную биту и шваркнуть ею по голове великовозрастного плаксы.
Ножка от стола тоже бы подошла.
– Не бывает! – с пафосом возразил представитель. – Так не должно быть! Потому что это был бы не просто мировой тур, а… сенсационный мировой тур.
– В чем же его сенсационность?
– В программе! В программе! Филипп настраивался исполнить концерт, который еще не исполнялся. Никем. Никогда! Более того, о его существовании никто даже не подозревает. Незавершенное творение такого же гения, как и он сам.
– Вот как. Кого именно?
– Известнейшего композитора! Чье имя на слуху даже у ребенка.
– Вот я и спрашиваю – кого именно?
– Я… Я не могу вам сказать.
– Теперь-то можете. Обстоятельства изменились, понимаете?
– Для кого-то изменились. Для меня – нет.
– Вы это имя решили с собой в могилу унести? – мрачно пошутил Брагин.
– Вот только не надо про могилу! – взвился Кныш, но силы снова оставили его. И он рухнул на стул. – В доме повешенного… о веревке… дурной тон!
– Кстати, о доме… Как-то здесь пустовато. Не находите?
То, что пентхаус не был перегружен вещами – пусть его. В конце концов, Филипп Ерский мог исповедовать (и, очевидно, исповедовал) редкий для людей его статуса минимализм. Другое удивляло Брагина: полное отсутствие электроники, за исключением стереосистемы в репетиционной зоне и микроволновки с кофеваркой – в кухонной. Ни компьютера, ни ноутбука, ни планшетов, ни даже телевизора – ничего похожего найдено не было.
– Можете как-нибудь это объяснить? – спросил у плаксы Брагин.
– Никак. – Кныш развел руками.
– Человек масштаба и востребованности Ерского… Разве он мог обходиться без связи с миром?
– Конечно, нет. У Филиппа были и планшет, и ноутбук…
– Где же они?
– Не знаю. Не забывайте, это – не единственный его дом. Есть еще Валенсия, есть Карловы Вары…
– Кому они достанутся, как думаете?
– О чем вы?
– О недвижимости Ерского. Если судить по совокупности, все это стоит немалых денег.
– Космических, – подтвердил Кныш, впервые забыв промокнуть лицо платком. – Филипп был очень состоятельным человеком. Очень.
– И ни одного благотворительного фонда его имени. Ни одной программы, – задумчиво произнес Брагин. – Несолидно получается по нашим временам. Не кошерно. Что, жаден был парень?
