– Мы все равно не сможем часто видеться, – сказал он. – Я же занят постоянно. А говорить можно и по связи. Зато там природа, леса, реки. У тебя на родине ведь есть лес?
– Есть. И река есть. Мы в ней купались часто.
– Вот видишь. И там у тебя тоже друзья появятся. Я не утешаю тебя, Радал, но время все лечит.
– Тебе легко говорить. Тебя бы так.
Рауль промолчал.
– Ладно, – сказал он, наконец. – Я знаю, что ты сегодня весь день провел в лабораториях Клео. И знаю, что приятного в этом было немного. Обследования закончились, больше в тебе никто не будет копаться. Ложись-ка спать. И постарайся больше не избегать остальных. У тебя вся жизнь впереди, не стоит хоронить себя заживо. Хорошо?
Радал с сомнением посмотрел на Рауля. Потом поднялся и кивнул.
– Похоронить я себя не позволю. И не надейся.
В своей комнате, оставшись в одиночестве, мальчик снова подошел к окну и посмотрел на незнакомый город внизу. Свой-чужой. То, что надо. А видеться можно и нечасто, какая разница?
Он поднял глаза и посмотрел на блеклые точки звезд, мучнистой пылью рассыпанных над куполом, закрывающим город.
На самом краю его сознания мелькнула и тут же исчезла едва заметная белая тень.
Но в этот раз Радал ее просто не заметил.
Полуразрушенный дом на морском берегу. Катер на площадке за домом. Ровный шум моря, еле слышный летний ветер, в вечернем небе над головой перышки облаков.
В эту комнату они никого не пускали. Вообще никого. Да и не знал, наверное, никто, что она существует, эта комната.
Вернее, не комната, а маленький домашний храм.
Алтарь со скромным иконостасом, иконы для которого Пятый собирал вторую сотню лет, две стеклянные лампады, которые Лин очень давно сделал сам. Молитвослов на подставке.
Пусть лучше никто не знает об этом, на самом деле. Кто они, в конце концов, такие, чтобы навязывать кому-то свою веру?..
Свечи тут горели всегда, сдвоенные свечи, медового теплого цвета. Два столбика, каждый с фитилем, сведенные в один, где фитили переплетаются и тоже становятся одним. Единственное отступление от канона.
Чуть слышный шелест бумажных страниц, потрескивание свечей и тонкий запах воска. Если бы мы знали тогда, если бы знали… Хорошо, что знаем сейчас.
Два голоса. Пока еще два. Казалось, свечи вспыхнули ярче, пространство вокруг словно расширилось.
Голоса слились, и стали одним целым. Один-единственный человек читал молитву в неимоверно огромном храме, и храм отвечал ему – светом свечей и печально-торжественным отражением звука, голоса, обретающего в храмовых пределах мощь и великолепие.
Золотое и теплое, огромное и всепрощающее, безграничное и необъятное. В любом языке, в любом мире, всегда есть Слово, которым можно обратиться к Нему.
Наше слово избрано.
Выше сердца и выше разума.
Прости.
По ручью плыл кораблик. Темная вода, ровное движение струй и мягких подводных трав вокруг белых бумажных бортов; берега у ручья – это земля, иногда камни. В черноте ночи почти не различить. А ночь стала совсем темной, небо плотно и беспросветно обложили низкие, тяжелые облака.
Кораблик плыл уже очень долго, и было странно, что он до сих пор не размок и не утонул. Ручей совсем мелкий, но для кораблика… Порыв ветра, случайный камень – и он опрокинется. Конец плаванью.
Но кораблик плыл, и мало-помалу берега ручья расходились в стороны, исчезали в темноте. Река? Да, настоящая река. В небе разошлись тучи, и зажглись звезды – одна, другая, третья. Там, наверху, дул яростный ветер, он быстро уносил прочь обрывки облаков.
