Между Мишель и Дэвидом неожиданно вспыхивает бурный роман. Но нелепое стечение обстоятельств подвергает их отношения нелегкому испытанию. Чувствуя себя обманутой любимым человеком, Мишель решает проучить его. И тогда недоверие, обида и ревность разделяют влюбленных. Преодолевая преграды на пути друг к другу, они на собственном опыте убеждаются, как важно не делать поспешных выводов и как непросто не только найти, но и удержать свое счастье…
– Что прикажете делать мне, если я не люблю вас. И никогда не любила. Вы ведь знаете, что я и замуж вышла только по настоянию матери. Ведь вы знали. – Она обернулась, каштановые локоны, переливаясь и искрясь блестками, рассыпались по белоснежным плечам.
Старинное платье с огромным вырезом очень ей шло. И эти украшения, и прическа.
– Нет, чем? Чем, скажите на милость, я обязана вам? Если посудить да разобраться, ведь это я ввела вас в высший свет, ведь я из вас, дикаря, человека сделала.
Она опустилась на диван.
– Да как вообще пришла вам в голову такая фантазия? Откуда же взяться любви между двумя столь разными существами? Пусть даже мужем и женою.
Она теребила в руках кружевной платок, тонкие пальцы разглаживали узор, вышитый золотистой нитью. Как все естественно, как красиво лежат складки платья.
– Нет, не то, не то…
Уронив голову на руки, девушка заплакала.
Всего мгновение длился этот порыв раскаяния и безысходности. Все молчало кругом, словно прислушиваясь к женским всхлипам. Потом она вдруг поднялась, обошла вокруг кресла и, как бы невзначай, остановилась возле зеркала.
– Что мне до вас? – рассуждала она, любуясь собой. – Мелкий человек. Ничтожество. Тиран своей супруги.
Взгляд ее был полон самого искреннего презрения, какое только может испытывать один человек к другому.
– Я бы отравила вас, да уж от природы нерешительна для таких поступков.
Лицо ее переменилось. Теперь оно выражало не презрение, а скорее полное равнодушие. Вы настолько безразличны мне, что даже отравить вас лень, говорили ее глаза.
Раздался шум, и на сцене появился Рикардо. Жозель встрепенулась, плечи ее, которые еще минуту назад выражали женскую гордость и достоинство, ссутулились. Из надменной, напыщенной госпожи она за доли секунды превратилась в кроткое, робкое создание. Казалось, выражение полного смирения сквозило во всей ее фигуре. Жесты, походка – ангелы небесные! – да кто бы мог подумать, что эта девушка только сейчас с завидным хладнокровием рассуждала о смерти собственного мужа?
– Ты бледна, мой друг, – сказал он. – Поди, приляг, до обеда еще около часа.
Рикардо хотел обнять жену, но Жозель отстранилась от него, боязливо опустив глаза. Одно движение, но как точно передала молодая актриса состояние своей героини. Гримаса отвращения, едва коснувшись ее лица, скрылась за маской покорности. Однако было поздно: несчастная выдала себя невольным жестом.
– Ты не верна мне! – взревел Рикардо. – Ты не верна мне! Подлая изменница! Так скройся с глаз моих, исчезни!
Жозель пришла в смятение. Сперва она кинулась к мужу, желая загладить вину, потом, приведенная в ужас его гневом, метнулась назад. Слезы побежали по ее щекам. Жозель так и замерла посреди сцены, словно в нерешительности. Но нет. Актриса была великолепна. Глаза говорили за нее: бедная девушка, всего за один год доведенная деспотом-мужем до отчаяния, наконец, нашла в себе силы возразить ему. Ей велели уйти – она осталась.
– Да будет вам известно, что всякая на моем месте, – голос ее дрожал, но в нем слышалась уверенность, – почла бы за счастье вам изменить хоть со слугой, но я не опустилась до измены, когда король, припав к моим ногам, молил о поцелуе.
Она гордо вскинула голову, выпрямилась. На щеках ее еще блестели слезы, но Жозель уже не казалась беспомощной жертвой. Ошарашенный заявлением жены, Рикардо замер. Жозель воспользовалась этим. Она медленно развернулась, пальцы ее судорожно сжали платок. Шаг, еще один. Осторожный, но исполненный достоинства. Ни одна актриса не сыграла бы лучше: Жозель удалялась со сцены гордо. И в то же время, какая борьба, какая тяжелая внутренняя борьба шла внутри нее! Муж уже не мог видеть ее лица, но зрителям оно было видно хорошо. Ни гордости, ни достоинства не было во взгляде бедной Жозель – только ужас. Бежать! Бежать! – кричали ее глаза; каждую секунду она ждала, что нож вот-вот вонзится в ее спину. На сцене словно было две разных женщины, соединившихся в одном теле. Одна – гордая осознанием своего подвига, непреклонная, готовая умереть в ту же минуту, а другая – напуганная до безумия, ни в чем не уверенная и жаждущая лишь одного – жить.
В последний миг платок выпал из рук девушки, оставшись на сцене немым укором мужу-тирану. Жозель удалилась. В зале повисла пауза.
– Браво! – закричал кто-то в третьем ряду.
– Браво! – подхватили другие.
Зал взревел, разрывая тишину бурными овациями. Спектакль еще не закончился, но впечатление, произведенное последней сценой, было слишком сильным. Зрители, не выдержав, поднялись с мест. Все стихло лишь после того, как раздались первые реплики покинутого мужа. Они должны были быть гневными, но актер, игравший Рикардо, понимал, что после таких проводов и восторгов начинать сразу дикими воплями нельзя. Поэтому он начал тихо и вкрадчиво, изобразил даже растерянность, а потом постепенно, читая монолог, дошел до необходимой степени ярости.
