— Извини… Здесь примерно половина людей, которые попали сюда незаконно. И я в их числе. Кстати, всего нас около сотни. Хотя каждую неделю наш состав меняется в пределах двадцати человек. Вот и две мои предыдущие соседки… облажались, так что уже больше недели я здесь одна. Поэтому я рада, что тебя поселили ко мне. В нашем блоке мы с тобой — единственные девушки. В Гнезде их вообще очень мало. Ну то есть не то, чтобы мало, они просто не задерживаются.
Хильд немного помолчала, подбирая слова. Мысленно она выбранила себя за то, что сказала такое в первый же день. Не было секретом, что женщины умирали здесь достаточно часто. Иные держались до двух-трех месяцев, то есть пять-шесть поединков, и на это было несколько причин. Хильд боялась еще больше расстроить этим свою новую подругу, поэтому оптимистично добавила:
— Я здесь уже полгода. Провела одиннадцать поединков. С одной стороны, это хороший результат — не все мужики на такое способны! А с другой… все вокруг дохнут как мотыльки. Как гребаные мотыльки, которым отпущен срок для жизни длиною в месяц.
Она замолчала на некоторое время, думала, какую бы тему еще затронуть.
— Ты, наверно, не знаешь, как здесь все устроено? Я тебе расскажу.
Хильд уселась поудобнее за спиной Евы (та до сих пор не соизволила повернуться) и начала повествование. Тихо, но уже не шепотом.
— Как я уже говорила, в Гнезде около сотни собачек — нас, мы разделены на четыре блока. В каждом блоке по шесть камер и свой надзиратель. Нашего зовут Аским. Он решает бытовые вопросы, следит за нами на тренировках и общественных работах вместе с другими стражами. Мы все делаем блоками. А когда наступает день представления, Констанс отбирает по несколько человек с каждого блока, которые будут участвовать, а остальным разрешается смотреть или оставаться в камерах. Обычно в день выступают десять пар, то есть двадцать человек, так что, пока до тебя дойдет очередь в следующий раз, может пройти неделя, две или три, всегда по-разному. Я обычно участвую в каждом пятом или шестом представлении. Так что все не так уж и плохо, — Хильд попыталась приободрить Еву, хотя сама с трудом поверила своим словам. — Кстати, не удивляйся, тут много чего называют не своими именами. Представление — это бойня, облажаться значит умереть, а рабы для забав богачей — собачки. Даже и сам Констанс нас так называет. А наши новые имена — это как дурацкие клички для животных. Поэтому, как бы там тебя ни назвали, я буду звать тебя твоим настоящим именем. Хорошо, Ева?
Ева-Эдельвейс не ответила. Как и ожидалось. Хильд вздохнула и поднялась с пола.
— Никто до сих пор не удосужился принести нам еще один матрас, так что придется напомнить. Этой ночью нам с тобой пришлось спать на одном матрасе, хотя так было даже теплее. Да и ты не возражала.
В ее голосе прозвучала улыбка. Хильд вплотную прижалась к решетке камеры и позвала несколько раз:
— Господин Аским! — с каждым разом все громче, пока не услышала хлопанье двери.
Вскоре перед камерой появился загорелый человек с пухлыми руками и выпуклым животом. С недовольным выражением он заговорил:
— Ну чего ты, Нарцисс? — в его речи явно чувствовался акцент уроженца Дезерт-Эну.
— Господин Аским, у нас только один матрас на двоих.
— А, я уже забыл, что у тебя появился соседка. Сейчас принесут твой постель.
— Большое спасибо, — сказала Хильд вслед уходящему надзирателю, а затем обернулась к Еве. — В принципе, Аским не такой уж плохой по сравнению с остальными надзирателями.
Через несколько минут мужчина охранник приволок в их камеру соломенный тюфяк, который Хильд расположила на расстоянии шага от Евы. Еще через некоторое время начали раздавать ужин. Миска каши и два кусочка хлеба на человека. В это же время наполняли водой глиняные сосуды, стоящие в каждой камере. Хильд протянула миску Еве.
— На, поешь. Ты и так очень худая. И, наверно, давно не ела.
Но девушка не шевельнулась, и Хильд со вздохом поставила миску возле ее матраса. Когда она прикончила свою порцию, сказала:
— Тебе лучше поесть, а то скоро начнут собирать посуду.
Подождав реакции Евы еще пару минут, Хильд подняла невостребованную миску.
— Ну, если ты не будешь, я доем.
Она закончила как раз вовремя, чтобы отдать пустые миски и деревянные ложки дежурному. Когда в коридоре вновь стало тихо, заботливая Хильд проговорила:
— Ева, я всерьез волнуюсь за твое здоровье. Что бы там у тебя ни произошло, это не причина гробить себя раньше времени.
Девушка ответила молчанием. Соседка на этом решила завершить сегодняшнюю беседу и улеглась на свой матрас.
За окнами пряталось темнеющее небо в послезакатных оттенках синего и розового, и везде в помещениях тоже было темно и тихо. Приглушенно, едва слышимо откуда-то сверху доносилось карканье птиц. Это было похоже на скрип половиц в старом деревянном доме.
