Самые интересные романы о сталинском спецназе — СМЕРШе.Капитан СМЕРШа Дмитрий Юркин, занимаясь фильтрацией советских военнопленных, освобожденных из концлагеря, обратил внимание на одного из бывших узников, красноармейца Павла Захарова. У бойца типичная легенда: попал к немцам без сознания, контактов с абвером не имел, в лагере вел себя тихо, ни во что не вмешивался… Именно эта «неприметность» и заинтересовала капитана. Что, если такое поведение — часть секретного плана, а сам пленный — не тот, за кого себя выдает… Юркин решает применить к Захарову особый подход и неожиданно получает такие откровения, от которых оперативнику становится не по себе…«Смерть шпионам!» (СМЕРШ) — это короткое и беспощадное название носило особое подразделение НКВД, подчинявшееся И. Сталину. Созданное в годы войны, оно состояло из проверенных в бою, честных и бесстрашных офицеров Красной Армии. СМЕРШа боялись все — и фашистские лазутчики, готовящие диверсии в наших боевых порядках, и гитлеровские приспешники, действующие в глубоком советском тылу. Враг знал: если на его след напали бойцы сталинского спецназа, справедливого и скорого суда не избежать.Романы серии «СМЕРШ — спецназ Сталина» — это каждый раз увлекательный динамичный сюжет и новые исторические знания, это экшен, написанный простым и понятным языком.Общий тираж книг А. Тамоникова — более 10 миллионов экземпляров!«Романы А. Тамоникова — о настоящих мужчинах, для которых понятия доблести, чести и долга — не пустой звук». — В. Колычев
Никто из узников лагеря не понял, что их разбудило. Сначала проснулся один, затем второй. И лишь потом до узников дошло, что стало причиной их пробуждения.
Тишина. Не было слышно гудка, привычных окриков и лая собак. Только шум ветра и крики птиц неподалеку.
Проснувшиеся заключенные бросились будить остальных. Меньше чем через пять минут весь барак уже не спал.
— А где немцы? — спрашивал кто-то.
— А пес их знает, — отвечал другой.
— Как будто вымерли все, — заметил третий.
— Хорошо бы, — усмехнулся четвертый. — На свободу бы вышли.
Эта мысль подстегнула всех. Узники бросились к дверям, но тут их ожидал неприятный сюрприз. Двери не открывались. Как ни пытались это сделать люди, измученные пленом, голодом и непосильным трудом.
— Может, отмычкой? — предложил кто-то в полумраке.
— Ага, еще скажи, ключом, — ответили ему. — Где ты отмычку возьмешь?
— Да не поможет ни отмычка, ни ключ, — сказал узник, который проснулся первым. Он сидел и внимательно разглядывал щели в дверях и стенах. — Все заколочено. Мы не сможем выйти.
Тут же поднялась паника. Люди кинулись на стены, кто-то полез наверх в надежде найти выход там.
— Я знаю! — внезапно заорал один из узников. — Это они во всем виноваты! Они, гады! Ироды поганые!
Он судорожно тыкал пальцем в сторону нескольких узников, чей внешний вид был чуть лучше, чем у остальных. Это были доносчики, стукачи и капо[1]. Они собрались небольшой кучкой и настороженно посмотрели на остальных.
— А и верно, — сказал другой пленный. — Они, гады. Пока тут надрывались и недоедали, они фашистам стучали и горя не знали, иуды.
— Дави их, сволочей! Бей их! — выкрикнули из толпы, и тут уже началась жуткая суматоха.
Никто и не заметил, как один из заключенных метнулся в сторону и залез под нары, чтобы ненароком не попасть под горячую руку.
Расправу прервали незнакомые звуки, донесшиеся со двора. Сначала прозвучал выстрел, а потом крик:
— Есть кто живой?
Кричали по-русски.
— Мы здесь! Здесь! Живы! Родненький ты наш! Выпусти нас! — наперебой заорали узники, не поверившие, что их нашли и сейчас спасут.
И когда с заколоченных дверей сорвали последние доски, измученные люди дружной гурьбой хлынули на улицу, навстречу освободившим их советским солдатам.
Утро выдалось серым и хмурым. Капитан Дмитрий Юркин невольно поморщился, переворачиваясь на спину, — он всегда просыпался с рассветом, сколько себя помнил. В окно не били солнечные лучи. Лишь угрюмые серые облака давили своей тяжестью и не улучшали настроение. Впрочем, неважный настрой у Дмитрия был, как ему казалось, всегда. За последние годы он даже не мог припомнить, когда вставал с постели в хорошем настроении. С одной стороны, это было объяснимо — уже третий год шла война, и поводов для радости было крайне мало. А с другой стороны, Дмитрия всегда за глаза называли бирюком, сычом и прочими подобными словами. Впрочем, Юркин давно привык к этому и, к слову, никогда на это не обижался. Бирюк — значит, бирюк. Что поделать, такой уж уродился, и этого теперь до конца жизни не исправить. Таким и помрет.
Бреясь, он невольно засмотрелся на свое отражение в мутноватом, заляпанном по краям пятнами зеркале. «Видок еще тот, — подумалось ему. — Будто всю ночь пахал без остановки и спать лег за час до побудки». Не сказать, чтобы это было далеко от истины. Вернулся он в свою комнату действительно поздно — работы ему, как и другим сотрудникам СМЕРШа, хватало. Из зеркала на капитана смотрел угрюмый человек лет под сорок с мешками под глазами, немного помятым лицом и растрепанными после сна короткими темными волосами.
«Красавец, елки-палки», — криво усмехнулся Юркин.
Да, привлекательным его назвать было сложно. Приземистый, плотно сбитый (хоть и не толстяк) и с явно не артистичными чертами лица. Дмитрий довольно долго задавал себе вопрос, чем же он приглянулся своей жене — та, в отличие от супруга, была миловидной. Однажды он спросил ее об этом напрямую. Тамара лишь пожала плечами, тепло улыбнулась и просто сказала:
— Ты очень хороший человек, Митя. А для меня это много значит.
Когда он ушел на фронт, Дмитрия нет-нет, да и посещали невеселые мысли, что супруга может себе найти кого-то. Он бы не спорил, если бы они были неженаты, — на нет, как говорится, и суда нет. Благо, город, где они жили, был в глубоком тылу, и линия фронта до него не дошла. Но опасения капитана были напрасны. Еще до работы в СМЕРШе Юркин встретил дочку соседей, Зою, ушедшую на фронт санитаркой. Девушка, будучи той еще сплетницей, рассказывала своим товаркам (Юркин случайно подслушал их разговор), что, дескать, Тамара Юркина такая красавица, могла бы себе найти какого-нибудь офицерика или вообще мужичка поприличнее, а она нос воротит и ждет с войны своего страшенного бирюка. Капитан тогда усмехнулся, но от сердца у него отлегло. Да и письма, приходившие ему, перечитывал по нескольку раз: Тамара писала, что любит и очень ждет его. Хоть Юркин и называл подобное бабскими соплями, ему было очень приятно.
