– Алмекий. Когда мы с Калхасом и Марцием крались из камер по коридорам, он там был у поста охраны у двери, говорил с одним из стражников, он нас видел. Я точно помню его взгляд. И стражник его заметил и чуть не обернулся, а Алмекий взял его за локоть и быстро увёл в сторону, показывая какую-то из своих пробирок, и мы смогли пройти.
И это действительно было странно.
Когда к рассвету стражники нет-нет да уснули, остались нести дозор только Марций и Альвгред.
Разговор не клеился, как, впрочем, не клеился он с самого начала, когда беглецы нашли друг друга в лесу. Меж общим ликованием и братанием лишь эти двое, как и до всего, ещё во время битвы за Паденброг, обменялись сдержанным приветствием, коротко кивнув друг другу. Призрак Вечеры, тогда живой, теперь покойной стоял между ними, служа обоим мужчинам мрачным напоминанием о болезненной утрате.
Там, во время битвы у стен Паденброга, когда на кирасиров сверху полилось раскалённое масло, видя, с какой яростью Марций бросился закрыть собой Вечеру, Альвгред вдруг осознал с горькой для себя очевидностью, что связывало этих двух людей. Рейес защищал его жену не как кирасир – свою принцессу, он защищал её, как мужчина защищает свою женщину. И всё внезапно встало на свои места. Их частые беседы, то, как после изгнания в долину Марций чаще других кирасиров вызывался сопровождать торговые обозы Вильхейма, их переглядки, «Валамар»… Охваченный ревностью и страдающий от уязвлённого честолюбия юноша не мог простить себе свою же наивность.
Альвгреда томила самая настоящая зависть к сопернику, не видящая после гибели жены иного выхода, чем подчёркнутое его игнорирование, а Марций мучился чувством вины, хотя причин к тому толком и не было.
Они заговорили лишь однажды, когда Марций подошёл к юному вдовцу и сказал, что хочет поднять тело Вечеры и похоронить как подобает.
– Неправильно оставлять её там. А раз мы все тут, почему не попытаться?
– Я уже пытался, – ответил Альвгред, пряча глаза и делая вид, что его вовсе не задевает внимание эвдонца к покойной. – Там слишком глубоко – нам не хватило верёвок. И эти пасти змей – я видел их в темноте. Они блестели в свете факела так, что их было видно даже с большого расстояния. Там сотни змей, тысячи. Если Вечера и упала на них сверху, поверь, от неё уже и костей не осталось.
– А я попробую. Я обещал ещё в темнице. И мы привели коней, быков – возьмём и их уздечки – такой длины верёвки вполне может хватить. Опять же плащи Огненосцев, которых вы до нас перебили…
– С чего вдруг такой интерес к моей жене? – вдруг подала голос ревность и обида Альвгреда, прорвавшаяся, как нагноившийся фурункул. Сказал он это громко.
– Тише, – Марций остался спокоен. – Ты всех разбудишь.
Он огляделся. Его Дым поднял рогатую голову, сонно моргнул и сразу вернул её обратно, Лис Альвгреда, как и другие уцелевшие быки, даже не шевельнулся, из людей только Войкан поёрзал на своём плаще, но не проснулся.
Сын легата хмыкнул, и лицо его приобрело выражение детской надменности.
– Вечера была моей женой вообще-то, и мне решать, что с ней делать.
– Альвгред, прекрати.
– Моей женой, – подчеркнул юный кирасир. – Но я прекрасно знаю, что ты мечтал забраться ей под юбку.
Марций легко, но очень больно и оттого доходчиво шлёпнул Альвгреда по губам. Тот схватился за ушиб, проскулил, но понял смысл.
– За языком следи. Да, Вечера была твоей женой, и о чём я мечтал – моё личное дело. Хочешь начистоту? Да, я её любил, если тебе полегчает. И сейчас люблю, и любить буду даже мёртвую. Она была не готова идти на войну, и ты это знал, но оставил её там, и мы с твоим отцом её защищали – не ты. Согейр знал, что это его долг, и я знал. А ещё я знал, где моё место. Оно здесь, среди кирасиров, а её место было рядом с мужем в Туренсворде. Если честно, Альвгред, чихать я хотел на твои обиды. Ты ведёшь себя как ребёнок. И чихал я на твою ревность – для меня главное то, чего Вечера хотела и чего не хотела. А она хотела быть королевой и не хотела гнить в Змеиной яме. Так что либо ты поможешь мне спуститься туда и достать её тело для похорон, либо я справлюсь без твоей помощи.
Альвгред согласился.
Они приступили, когда солнце уверенно выглянуло из-за склона гор, окрасив чащу Редколесья густыми розовыми и оранжевыми красками. Гаал, на удивление, был ещё жив, но от мёртвого его отличало только едва уловимое глазом движение грудной клетки.
Жребий решил, что спускаться будет Марций. Он не стал надевать кирасу и остался в лёгкой кожаной амуниции. Обожжённую руку перевязал чистыми повязками, а Калхас привязал к его запястью связку эвдонских схул с шеи Дыма, которые когда-то на удачу туда приделал отец под табличкой с кличкой быка. Калхас почему-то считал, что если Яма окажется слишком глубокой, а брат по какой-либо причине потеряет возможность кричать, скажем, если его шею перехватит узлом какой мифический гад, звон монет вполне может спасти ему жизнь. По какой-то, ведомой только ему причине Калхас был уверен, что Марция на дне точно придушит змеюка длиной в тысячу локтей, если тот не подаст сигнал бедствия звоном.
