Лу Саломе полностью

Вооруженная психоаналитическим методом, Лу заново переосмысляет свои отношения с отцом, свой юношеский выбор между отцом и учителем периода близости с Гийо, свой отеческий трансфер в отношениях с мужем и, наконец, тот факт, что лишь в "событии Фрейд" символические фигуры Отца и Учителя для нее окончательно слились и обрели живое воплощение. Ее письмо к Фрейду, написанное за два года до смерти, которое уже могло быть прочитано нацистской цензурой, столь враждебной к основателю психоанализа, заканчивается словами: "Если бы вместо того, чтобы писать Вам, я могла хоть десять минут смотреть в Ваше лицо — лицо отца над всей моей жизнью…"

Для Андреасов, как и для многих подобных семей в тогдашней Германии, в 20-е годы жизнь складывалась достаточно тяжело. Галлопирующая инфляция в 1923 году достигла апогея: доллар составляет более чем четыре биллиона марок. Если раньше один аналитический прием стоил пятьдесят марок, то сейчас это уже три тысячи марок. Мало кому такое было по карману. Тем не менее Лу принимает и тех, кто не может платить, — она не умеет отказывать в помощи остро нуждающимся в ней. В 1925 году Фрейд посылает ей богатую пациентку и угрожает отречением, если она не потребует гонорар: "Вы не готовая помочь тетушка, Вы терапевт, который может работать только тогда, когда ему предоставят требуемые условия. С благотворительностью покончено!" Все же общедоступность исцеления психоанализом навсегда осталась мечтой Лу, и она признается в одном из писем Фрейду, что, "разбираясь с богатыми клиентами, делала это потому, что годами мечтала работать на нищих детей моих братьев в России".

И даже в этих тяжелых условиях она всякий раз, чувствуя свое возросшее мастерство, испытывает неподдельное ликование, рассеивая мрак чьей-либо проблемы:

"Я знаю этот тихий успех во мне самой, — успех, который я отношу к разряду согревающих радостей, ведь я сама — старый холодный зверь, привязанный к немногим, поэтому я благодарна, что внутри психоанализа возможно тепло". Поэтому она охотно принимает приглашение в Кенигсберг от главврача тамошней медицинской терапевтической клиники. Профессор Отто Брунс хочет, чтобы она в течение полугода прочитала врачам его клиники насыщенный лекционный курс по психоанализу и руководила бы их практической работой с больными. Это было серьезное признание ее опыта, знаний и мастерства. И Брунс безусловно польстил ей, когда, жалуясь на многолетнее скверное состояние врачебного ухода в своей больнице, где до сих пор руководствовались традиционными методами и медикаментами, произнес: "Вы просто обязаны мне помочь в реорганизации клиники. Мои ассистенты вместе со мной исполнены этим желанием и с воодушевлением ожидают вас". Лу был обещан соответствующий гонорар. Это был полугодичный изматывающий труд с пятью врачами и многими тяжелобольными, с подробнейшим лекционным потоком, но реформа марки, разразившаяся в том году, практически свела на нет ее гонорар (за один миллион марок в банкнотах каждый получил одну новую марку). Лу оставалось утешаться только тем, что ее усилиями была создана новая психоаналитическая клиника.

Она возвращается в Геттинген, где ее усталости и болезням (из-за перенесенного гриппа она частично потеряла свои чудесные волосы и какое-то время должна была скрывать прическу под вязаным чепцом) противостоят две неизменные радости — общение с Фрейдом и Рильке. Ее ждут присланные Райнером "Сонеты к Орфею" и "Дуинские элегии". 16 марта 1924 года она пишет ему: "Милый Райнер, по истечении полугода — снова дома, в комнате, центр которой — твои две книги, завершенные, присланные, вплоть до голубых обложек полные воспоминаний. Я погружаюсь в них, и на смену нервной спешке — будто янтарь отдыхает в текущей воде".