Лу Саломе полностью

Третьего ноября 1930 года умирает восьмидесятичетырехлетний Карл Андреас. Фрейд, получив сообщение Лу, первым делом заботится о том, чтобы его сын, Эрнст, прислал ей тысячу марок из своей награды Гёте, а затем интересуется, какая роль могла бы выпасть ее друзьям при возможной реорганизации ее жизни. Но Лу хочет остаться в Геттингене: "Здесь остается все как было. Домик погружает в спокойствие и осоловелость, стены блекнут вместе с нами, только их обесцвеченная обивка приобретает легкий золотистый оттенок: мы — против седины. И здесь я сама хочу дойти до конца". Внебрачная дочь Андреаса Мария остается с ней и содержит дом в порядке.

Последние годы жизни Лу прошли в уединении. С приходом Гитлера к власти психоанализ преследуется как "еврейская сексуальная психология", и надо иметь гражданское мужество, чтобы осмелиться навестить психоаналитика. Научные труды Фрейда были сожжены как "еврейская порнография". В 1938 году греческая принцесса Мари Бонапарт, близкая знакомая и бывшая пациентка Фрейда, спасла его от верной гибели, заплатив нацистскому правительству выкуп в размере двадцати тысяч фунтов стерлингов. Последние годы он прожил в Лондоне.

Элизабет Ферстер, не забывавшая Лу до смерти, натравливала на нее нацистов, обвиняя ее в извращении идей Ницше и в том, что она якобы "финская еврейка". В своих записках 1934 года Лу отмечает, что не стоит и думать о том, чтобы опубликовать написанное, главное — определить свою позицию, работа же "в стол" ее не пугает. "Она тихо вела в Геттингене загадочную жизнь Сивиллы нашего интеллектуального мира, — писал посетивший ее на пороге семидесятилетия Виктор фон Вайцзеккер, основатель медицинской антропологии. — Эта удивительная женщина, — продолжал он, — еще сохранила светло-русый цвет волос и гибкость подвижной фигуры, напоминающей молодое деревце… она обладала способностью мягко и осторожно проницать человеческие души и не страдала мужеподобием погруженной в науку и преисполненной замыслов женщины… Редкий случай, когда человеку удалось глубоко постичь науку психоанализа и сохранить при этом собственную индивидуальность; ни до, ни после я не встречал никого, кто мог бы сравниться в этом с Лу Андреас-Саломе".

Ее навещали Анна Фрейд, психоаналитик Генрих Менг, писательница Гертруда Боймер; самым же близким человеком в последние годы стал Эрнст Пфайффер, который поначалу обратился к ней за консультацией. Ему она расскажет мало-помалу всю свою жизнь, и из этих бесед родится книга воспоминаний "Lebensruckblick". Это сложноконструированное слово не поддается буквальному переводу: "Отраженное возвращение в мою жизнь" — таков примерно был замысел Саломе. Это ее своеобразный амаркорд — "ностальгическое воспоминание о сладостных мгновениях". Пфайффер приведет в порядок ее наследие и после ее смерти станет издателем и комментатором ее трудов.

Сидя в геттингенском саду на солнышке и предаваясь воспоминаниям, она с улыбкой признавалась своим слушателям: "У меня в самом деле дела таковы, что я все еще любознательна, ведь в чудесном клубке жизни все еще есть что вязать, и при этом с неба порой сваливаются сюрпризы". Она зачаровывала своих слушателей какой-то вечной недосказанностью, мерцающей таинственностью личности. Столь же неразгаданными остались и ее последние слова, сказанные перед смертью, 5 февраля 1937 года: "На самом деле всю свою жизнь я работала и только работала. Зачем?"

Порой мне кажется, что вся ее жизнь была неким уникальным экспериментом — она словно испытывала на эластичность границу между мужским и женским началом: сколько "мужского" она в состоянии вобрать в себя без ущерба для своей женственности? Или, если угодно, наоборот: сколько "мужского" она должна ассимилировать, переварить в себе, чтобы достичь наконец подлинной женственности? Эта неутолимая тоска по целостности на-пол-овину обреченного существа…

Эта женщина прожила совершенно уникальную по событийной насыщенности жизнь. Она режиссировала свою судьбу отважно и безоглядно, но тень роковой душевной бесприютности следовала за ней по пятам. Своими руками она разводила костры-фейерверки удивительных встреч, но ни у одного из них не могла остаться.