Пхьяпоун Хла Моу Нве — лауреат различных литературных премий за лучший роман и сборник рассказов: юмористического журнала «Хата» (1964 г.), журнала «Шудаун» (1970 г.), Института литературы (1972 г., 1973 г., 1974 г., 1975 г.), Национальной литературной премии (1978 г.).
Деревню объяла тишина, нарушаемая лишь шумом реки, бурно несущей свои воды к морю. Но тишина эта была обманчивой…
В стране нарастало антияпонское движение, возглавляемое Национальной Армией. Повсюду шли бои, враги отступали и становились все более жестокими, агрессивными. Теснимые революционной армией, они зверствовали в деревнях, где еще сохраняли свои позиции. Одной из них была деревня Чоукан, расположенная на берегу реки с тем же названием. В эту деревню и направлялись десять японцев с переводчиком. Все мужчины ушли воевать в ряды Национальной Армии, в деревне оставались лишь старики, женщины да дети. Теперь им самим приходилось заниматься промыслом рыбы, креветок, но сегодня море было неспокойным, и люди остались дома. Волны со страшной силой обрушивались на берег, и даже издалека видны были их гребни. Весть о приближении японцев заставила всех попрятаться.
Где-то протяжно завыла собака, и вскоре в деревне появились японцы. Казалось, деревня вымерла.
— Эй, есть здесь кто? Куда все подевались? — крикнул переводчик, с презрением оглядывая жалкие лачуги.
Женщины из укрытия с ненавистью смотрели на лоснящееся лицо Чхи Сан Мауна: он уже не раз был здесь и всегда прихватывал что-нибудь «на память» — то курицу, то свинью. Но страшнее всего были «праздники», которые он устраивал на забаву своим японским хозяевам. Для этих «праздников» ему нужны были молодые женщины, впрочем, не гнушался он и пожилыми. Вот почему, завидев Чхи Сан Мауна, все женщины без исключения попрятались.
— Эй, что вы молчите? Сейчас подпалим и ничего не останется!
Наконец выбежал из дома, поддерживая рукой лоунджи, староста деревни У Каун Нейн.
— Ты что — смерти ищешь? Зачем прятался? — заорал Чхи Сан Маун на перепуганного старосту. Японец, старший сержант, командир отряда, что-то сердито сказал Чхи Сан Мауну.
— Я не… прятался. Я… я спал. — Староста заикался от страха.
— Да заткнись ты, когда господин говорит. Приходили сюда бирманские солдаты? Куда они пошли? Говори, а то несдобровать тебе!
Утром действительно несколько бирманских солдат заходили в деревню и отправились дальше — в деревню Какдей, где им предстояло соединиться с крестьянским отрядом, чтобы совместными силами ударить по японцам. Знают ли об этом враги? Староста растерянно смотрел на японских солдат и молчал.
— Говори же, ну говори! — орал Чхи Сан Маун и так ткнул старосту в грудь, что тот упал прямо к ногам японских солдат. Один из них схватил старосту за волосы и стал трясти, тыкая его лицом в землю. Слезы выступили на глазах у старосты, и он проговорил срывающимся голосом:
— Я скажу, все скажу!
Женщины и дети, наблюдавшие эту сцену из своих укрытий, дрожали от страха. Жена старосты Ма Пан Йин была вне себя от тревоги и гнева. Годовалого младенца Ма Пан Йин кормила в это время грудью, а девочка и мальчик постарше жались к ней и тихонько плакали.
— Говори же, где бирманские солдаты? — продолжал между тем орать Чхи Сан Маун.
— Они были здесь утром, — сплевывая кровь и едва шевеля языком, произнес староста. — Узнали, что вы должны прийти, и спрятались на моем плоту, — это в бухте, на другой стороне.
Чхи Сан Маун перевел слова старосты японскому сержанту. Тот, словно кобра, зашипел от ярости.
— Что же ты молчал? — взвизгнул Чхи Сан Маун. — Сколько их там?
— Пять. — У Каун Нейн показал пять пальцев.
Чхи Сан Маун перевел японцу, тот что-то быстро и резко ответил.
— Покажи нам это место, — приказал Чхи Сан Маун старосте.
У Каун Нейн подошел к берегу, где была привязана его лодка. Японцы последовали за ним. Лодка была довольно вместительной — мешков на двадцать пять риса. В ней лежали сети для ловли креветок. У Каун Нейн, весь красный от возбуждения, сел за весла. Японцы тоже сели в лодку, держа наготове винтовки. Едва они достигли бухты, как нос лодки стал подниматься под напором воды. Море бушевало, но У Каун Нейн, хотя ему и перевалило за пятьдесят, был крепким и быстро направил лодку в открытое море, к плоту, вырисовывавшемуся вдалеке. Он греб изо всех сил, на лбу выступили капельки пота.
Он представил себе, как все деревенские, его жена и дети молятся, чтобы японцы поскорей убрались и можно было бы выйти из укрытия. Он не оглядывался, но знал, что Ма Пан Йин стоит сейчас на берегу и смотрит вслед уплывающей лодке. Никто, наверное, не может понять, что с ним случилось, все думают: уж не повредился ли он в уме от побоев японцев — кто выходит в море в такую погоду?!
Лодку, будто игрушечную, носило по волнам вверх, вниз, вверх, вниз, даже бывалому моряку было бы трудно вынести такую качку. И японский сержант, побледнев, что-то сказал Чхи Сан Мауну.
— Эй ты, поворачивай назад! Нашему сержанту плохо! Его укачало, — крикнул Чхи Сан Маун старосте, — да и мне что-то нехорошо. Умираю, о, боже, умираю…
