Мне приятно было наблюдать за тем, как нежно они ворковали друг с другом. Я восхищался их страстью. Вероятно, мне самому страсти как раз и не доставало. Но если это было так, почему Падма никогда мне об этом не говорила? Брак – это ответственная работа. Согласно американской трудовой теории любви. Меня это устраивало; я любил работать. Работа, работа. Если бы она хотела, чтобы я прилагал усилия и работал в наших с ней отношениях, я исполнил бы ее желание. Но потом я утратил интерес к этим своим наблюдениям.
– Я почти не читаю художественную литературу, – признался я. – Когда-то я очень много читал. В двадцать с небольшим я получил статус Усовершенствованного. Какое-то время ушло на адаптацию, а затем я отошел от чтения, занялся карьерой и тому подобным. С моими друзьями случилось то же самое. Почти все они читали в детстве. Хотя даже детьми их это не особенно увлекало. Меня это удивляет. Возможно, мы просто переросли потребность в вымысле. Как дети, вырастая, забывают про своих воображаемых друзей. Как вы думаете, постчеловечество постепенно изживает необходимость в художественной литературе?
Я ждал ответа Соллоццо. Но он набил рот бирьяни и пережевывал пищу с бесстрастной сосредоточенностью храмовой коровы. Падма заполнила паузу своей счастливой болтовней. Соллоццо работал над сборником рассказов. Он делал то, он делал се. Я чувствовал, что за ее веселостью скрывалось осуждение, и это было так нелепо. Затем она сменила тему:
– А ты… ты… ты, наконец-то, разделался с "Современным текстилем"?
– Я… я… я нет, – ответил я, и мы оба рассмеялись. – Все как обычно, Падма. Я пытаюсь показать рабочим, что можно контролировать все процессы, даже не являясь владельцем. Но это очень тяжело. С Усовершенствованными проще; они все схватывают на лету. Но с остальными, особенно с теми, кого можно отнести к марксистам… просто жуть!
– Судя по всему, перед тобой стоит суперответственная задача!
Однако всем своим оживленным видом она, напротив, хотела сказать: суперскучная. У меня не было желания развивать эту тему. Как представитель торгового банка, я давно уже усвоил, что все творческие люди, в особенности писатели, терпеть не могут разговоров о деньгах.
Меня это не особенно тревожило. Я просто находил это странным. Почему их совершенно не интересовал финансовый капитал, ведь он являлся самой главной силой, способной преобразовывать мир? Но я готов был биться об заклад, что в романе Соллоццо не было ни одной запятой и уж тем более ни одной сноски, связанной с бизнесом. Даже Падма, которая провела со мной столько времени, никогда не признавала, что подлинные поэты, которыми она так восхищалась, были поэтами действия, а не словоблудия.
– Терпеть не могу слово "постчеловечество"! – воскликнул Соллоццо, глядя на нас. – Оно служит предлогом для заявления, что мы лишены человеческих грехов. Это отрицание истории. Неужели вам не терпится вернуться в Сион? В таком случае вы уже погибли, брат мой.
Повисла пауза.
– Я знаю только, где находится Зион, – сказал я, наконец, а когда Падма рассмеялась, я объяснил сбитому с толку Соллоццо, что Сахюн, где жили мы с матерью, раньше назывался Зионом, и что к этой свободной от национальных предрассудков северо-индийской территории примыкали два южно-индийских анклава: Чембур и Кингс-Секл. Затем Сахюн стал мусульманским анклавом. А теперь это просто анклав богатых людей.
– Сахюн, это же Сион по-арабски! Вы живете в Сионе!
– Верно. У нас даже есть одна из райских рек, она протекает неподалеку от моего дома. Представляете? А Падма все равно ушла от меня.
– В Сионе не удерживают женщин, – сказал Соллоццо и снова улыбнулся мне своей ленивой улыбкой.
– Разумеется, – сказала Падма. – А река Джихран протекает там с недавнего времени. Раньше рядом с Зионом не было никаких рек. К тому же в этом месте всегда ужасные пробки. За последние шестьдесят лет все изменилось. Полностью изменилось.
– Напротив… – начал я и наклонился вперед, чтобы приступить ко второй порции ягненка.
– Мои дорогие дети, – перебила меня мать на тамильском. – Я понимаю, вам не хочется этого делать, но и откладывать больше нельзя. Вы должны сказать все Бутту.
– Да, Бутту. Разбейте ей сердце, а потом склейте осколки. – Соллоццо плохо понимал тамильский, но услышал ключевое слово: "Бутту". Ведь эта встреча была устроена ради нее.
Сначала нужно было провести ряд подготовительных мероприятий. Я взял у Падмы документы на развод и поставил свою подпись везде, где это было необходимо: странный анахронизм для нашего времени, но все еще необходимый. Так, одним росчерком пера я отказался от права называть Падму своей женой. Мы с моей бывшей женой посмотрели друг другу в глаза, словно обмениваясь нежным немым благословением, и я почувствовал, как глубокая печаль поселилась внутри меня. А затем к ней присоединился яростный гнев из-за того, что я был не одинок в своих страданиях. Чертов Мозг наблюдал за происходящим, пытался защитить меня. Но от утраты нет защиты. Падма… О боги, о боги, о боги… Но все же спустя какое-то время мне удалось расслабиться.
