— Ты сама не понимаешь, что говоришь, — мягко проговорил он, делая несколько шагов назад, от неё. — Гвеннет, мне крайне лестно твоё внимание, но… Но ты ведь взрослая умная девушка, ты должна понимать, что между нами ни о чём, кроме дружеской привязанности, не может быть и речи. У меня давно своя сложившаяся жизнь…
Прозвучало неубедительно. Конечно, он ведь не только сам себе не верил, но и вовсе не хотел обманывать. Отчаянным усилием заставлял себя проявить ответственность, сохранить трезвый ум… Вот только, похоже, иногда всё это бессильно перед обычной человеческой слабостью.
Гвен нежно улыбнулась в ответ, нисколько не скрывая недоверия к произнесённым словам.
— Вы хотите сказать, что я вам не нужна? Что я сама всё придумала, и вчерашний вечер тоже ничего не значит? Если так, скажите это прямо. Дайте слово, что только теперь вы по-настоящему искренни, и я не стану навязываться. Но скажите прямо.
Нужно было ответить утвердительно. Раз и навсегда разрубить эту безвыходную, безнадёжную историю. Заставить Гвен верить, что у неё ничего нет в настоящем, и поэтому нужно строить жизнь заново. С новыми симпатиями, новыми стремлениями и мыслями. Однажды ведь она уже отбросила прежнюю жизнь, и он свидетель, как успешно и естественно у неё получилось влиться в новый для неё мир. Всего-то нужно — ещё раз начать заново…
Но у него не хватило духу. Не нашлось сил грубо её отвергнуть, отказаться…
— Ты сама не понимаешь, что говоришь, — вместо десятка убедительных жестких фраз, которые сейчас имели бы смысл, повторил он. — Важно ведь совсем другое, понимаешь? Подумай о себе, о грядущей жизни. Ты ведь не знаешь, как всё получится — может, совсем скоро ты будешь счастлива, а эти минуты вспомнишь только как случайную ошибку. Не нужно ничего усложнять, Гвен, так тебе же будет проще.
— Вы правы, — внезапно согласилась она, но не успел де Триен перевести дух, принимая свою горькую победу, как она продолжила: — Никто из нас не знает, что будет впереди. Так какой смысл отказываться от настоящего; зачем приносить жертвы, которые всё равно могут оказаться неоправданными?
Де Триен с невольным восхищением покачал головой. Как ловко, непринуждённо она перевернула по-своему всё, что он пытался внушить. И почему её слова звучат так убедительно, правильно? Так, что никаких сил больше не остаётся стоять на своём…
Едва осознавая, что делает, он протянул руку, невесомо коснулся её щеки. Гвен не шелохнулась, только глаза вспыхнули неприкрытой радостью и теплом.
— Как же ты не понимаешь… — бессильно выдохнул он. — Милая, дорогая моя малютка!..
Это было признанием. И капитуляцией. И Гвен сразу всё поняла. Она счастливо засмеялась, запрокинув к нему голову, заманчиво подставляя губы.
— Рудольф…
Он больше не смог с собой бороться.
Никогда ещё он не был так счастлив и так несчастен, как в эту ночь. Всё, что раньше казалось важным, как-то отступило, потускнело, словно случайное воспоминание. А единственным, что имело настоящую ценность, оказалась хрупкая девушка в его объятиях.
Он никак не мог её отпустить; даже в полудрёме, когда оба уже выбились из сил, продолжал прижимать её к себе, гладил узкие белые плечи, тонкую спину. Гвен отзывалась на каждое движение, чертила на его коже одной ей известные незримые узоры.
Они шептали друг другу что-то бессвязное, почти не понимая собственных слов. Те сразу же таяли, растворялись в предрассветном полумраке, оставляя лишь щемяще-тягучее ощущение нежности — пронзительное, почти болезненное, как бывает только перед расставанием.
В голове теснились обрывки мыслей. Прошлое и будущее смешивалось, путалось; откуда-то в голове всплывали яркие, невероятно реалистичные картинки их с Гвен жизни, и казалось, всё это было и будет всегда, но стоило стряхнуть накатывающее сонное оцепенение, и приходило понимание, что это только фантазия, скорее всего, несбыточная.
Он точно знал теперь, что никого дороже этой храброй, решительной, и в то же время такой нежной и доверчивой юной женщины в его жизни никогда никого не было и уже не будет. Но только что им с этим делать?
Даже если он женится на ней — чему это поможет? Как сказала сама Гвен во время своей отчаянной нервной вспышки, ей только придётся временами пропадать на вечер из дому — и всё. А если он попробует заступиться, оградить её от чужих посягательств, то лишь потеряет всё.
Вся предыдущая жизнь, все его стремления и достижения пойдут прахом. Его, несомненно, не оставят на должности советника и не позволят занять другое сколько-нибудь значимое место. И ладно ещё, если преемник продолжит его начинания, но ведь неизвестно, кто именно приблизится к власти, человек с какими взглядами и целями.
А де Лаконте с его реформаторскими идеями! Найдёт ли ректор другого влиятельного сторонника при дворе или его старания тоже закончатся ничем? Столько лет упорной работы, такие важные для империи перемены…