Лучше, чем будущее полностью

Трейси в палате вместе со мной. Оба мы ведем себя тихо, но, думается, по разным причинам. Я пытаюсь заснуть, глаза мои закрываются, но мозг продолжает лихорадочно работать. Я вспоминаю, как двадцать лет назад в Бостоне мне делали операцию — Трейси тогда была напугана, явно нервничала, а я же сохранял полное спокойствие. Я сознавал риски, но знал и то, ради чего на это пошел: я должен был избавиться от сильного тремора в левой половине тела, от которого страдали и моя семья, и работа, и социальная жизнь. Я хотел снова спокойно держать в руках книги и читать своим детям. Я не беспокоился потому, что был уверен — все пройдет благополучно. Мне хотелось только, чтобы и Трейси это поняла.

Тогда, в 1998-м, мы были с ней женаты десять лет. Интересно, в брачных клятвах до сих пор говорят в болезни и здравии? Мы это сказали, и я, со своим диагнозом, обналичил тот чек, хотя до сих пор данный факт не укладывается у меня в голове и в сердце. На сегодняшний день мы с Трейси прожили в браке три десятилетия: она всегда была здорова, и только я пользовался вышеупомянутым пунктом контракта. В болезни и здравии — это про нас. Я понимаю, что тут относится ко мне, но все еще надеюсь на перемену.

Я очень беспокоюсь насчет того груза, который взваливаю на Трейси, потому что, хотя она все время рядом и заботится обо мне, моя жена не может не думать о своем отце. Стивен Поллан скончался в начале этого года. Ему было 89 лет. Он обладал мудростью, значительно превосходящей возраст, но в то же время проказничал, как десятилетний мальчишка.

Субботним утром в Коннектикуте, несколько лет назад, Стивен сидел один за столом на кухне, на своем обычном месте. Крупный мужчина, дружелюбный и приветливый, в свитере поверх клетчатой рубашки, он всегда надевал по выходным бейсболку; даже не надевал, а скорее, позволял ей парить поверх копны серебристых волос. Он носил бороду в стиле С. Эверетта Купа. Перед ним на столе лежала The Times, и он читал новости бизнеса. Я вытащил спортивную страницу и тоже присел. Пока я проверял счет «Янки», между нами завязалась непринужденная беседа. Обычно Стив не касался моих проблем со здоровьем: мы оба всегда находили более интересные темы. Однако в тот день он отложил газету, сдвинул очки на кончик носа и сказал:

— Кстати, как ты себя чувствуешь?

— С учетом обстоятельств, неплохо. А ты?

— Хорошо. Как Трейси?

— Прекрасно. Но именно об этом я хотел с тобой поговорить.

Он откинулся на спинку стула и сложил руки перед собой на столе.

— Ну давай.

— В день нашей свадьбы священник — или это был раввин? — в общем, кто-то из них, сказал «в болезни и здравии…». По-моему, Трейси не ожидала, что та часть, про болезнь, наступит так скоро.

Я поставил локоть на стол и оперся головой о ладонь.

— Иногда мне кажется, что для нее все сложилось очень несправедливо. Она не подписывалась на такое.

Он вздохнул, а потом ответил:

— Послушай меня, сынок. Ты не прав. Она очень сильная и очень преданная. Вам обоим приходится жить сегодняшним днем. Уж не знаю, как насчет здравия и болезни, но, должен сказать, с частью в «в богатстве и бедности» ты справился неплохо.

Это было забавно, и я оценил, что именно мой тесть произнес такие слова. Зная Стива, я понимал, что он имеет в виду не деньги. Он видел, что моя жизнь с Трейси богата в духовном, любовном смысле, и это наша общая с ней заслуга.

С этими мыслями я задремываю и просыпаюсь в своей палате в клинике Джона Хопкинса. В какой-то момент я замечаю Трейси, сидящую у окна на пластиковом стуле. Она дожидалась меня на таком стуле — разных его видах — во время бесконечных консультаций, обследований и процедур. И мне становится ясно: она хочет быть рядом со мной, в болезни и здравии.

Семь часов утра. Мы готовимся к операции. Трейси целует меня на прощание; нет, это не прощание, а поцелуй «до скорой встречи». Она говорит, что время с момента, когда мне дадут наркоз, до моего пробуждения покажется мне одним мигом — и она опять будет тут. Пока же ей придется посидеть с Ниной в холле, где они будут ждать, тревожиться, звонить родным и друзьям, чтобы сообщить о ходе операции, и, в случае Трейси, пытаться отвлечься с помощью Candy Crush. Алекс, один из ассистентов доктора Теодора, будет отчитываться перед ними о текущей ситуации.

Меня везут в операционную. Незнакомцы в хирургических костюмах, масках и медицинских сабо, похожие на бледно-зеленых привидений, вьются вокруг стола. Они что-то бормочут, обращаясь друг к другу, потом поворачиваются ко мне и бормочут что-то еще. Меня настигает осознание: Я действительно здесь. Я действительно это делаю. Но зачем я делаю это? Поможет ли мне операция, или мой позвоночник уже не спасти? Что если все это окажется билетом на экспресс туда, где я и так неминуемо окажусь?