Доктор Теодор говорит, что понимает, почему остальные сочли опухоль неоперабельной.
— С учетом размера и расположения опухоли в месте соединения шейного и грудного отделов это очень рискованно.
Дальше он наклоняется вперед и шепчет:
— Сами понимаете, никто не захочет прославиться как хирург, после которого Майкла Джей Фокса парализовало.
Большинство людей находит, что нейрохирургам лучше не упражняться в остроумии, но я склонен доверять врачам, которые заставляют меня смеяться в трудных ситуациях. Его последний комментарий вызывает у меня искренний смех.
Тут заговаривает Трейси:
— Почему вы считаете, что опухоль изначально возникла в позвоночнике? Мы слышали и другие мнения.
— Мы не знаем, почему возникают опухоли этого типа — родился ли ваш муж с этими клетками или они сформировались спонтанно. В любом случае такие опухоли обычно растут медленно, и он мог прожить с ней довольно долго, прежде чем стали возникать проблемы.
Доктор Теодор разворачивается от Трейси ко мне:
— В вашем случае болезнь Паркинсона могла затруднить постановку диагноза, — объясняет он. — Не мне вам говорить — болезнь Паркинсона постоянно прогрессирует, видоизменяется, поэтому очень просто было спутать симптомы опухоли с новыми проявлениями паркинсонизма. Крайне редко две подобные болезни возникают вместе. Я никому не пожелал бы ни одной из них, не говоря уже об обеих.
— Ну, Паркинсон мой никуда не денется — по крайней мере, в ближайшее время. С учетом этого как мы можем решить вторую проблему?
— У нас есть все основания полагать, что решение возможно, но я ничего не могу гарантировать.
Доктор Теодор перечисляет возможные осложнения, включая вероятность того, что у меня усилится слабость или даже возникнет паралич, которого опасались другие врачи.
— Кровоснабжение в грудном отделе позвоночника очень слабое, практически минимальное. Одно неверное движение, один спазм сосуда, и позвоночник может решить, что больше работать не будет.
Я внимательно слушаю, но полагаюсь на память Трейси, которая всегда вникает в детали и задает правильные вопросы. Выступая в роли моего адвоката, она спрашивает:
— Вы можете описать нам сам процесс?
— Конечно. Если все пойдет хорошо, операция займет около пяти часов. Как только вас доставят в операционную, мы дадим вам наркоз. Потом повернем вас на живот и наметим между лопатками место, где будем делать надрез. Для этого мы используем ультразвук, МРТ и другие техники — чтобы точно определиться.
Нервозность у меня начинает превращаться в страх, и я пытаюсь разрядить обстановку:
— Ну по крайней мере, это не операция на мозге.
Доктор Теодор смеется.
— Я знаю, что операцию на мозге вам уже делали, но она была куда проще, чем та, которую мы сейчас обсуждаем.
Трейси добавляет:
— Тогда нейрохирург сказал то же самое про свою работу и ракетостроение.
В 1998 году мне сделали таламотомию, целью которой было разрушить определенные клетки в таламусе — отделе мозга, контролирующем непроизвольные движения. Доктор Брюс Кук, нейрохирург, просверлил у меня в черепе отверстие и вставил туда специальную нить, которая через весь мозг прошла к цели. Он объяснил, почему в старом сравнении между космонавтами и нейрохирургами нейрохирурги одерживают верх: у них нет права на ошибку. «Мы же все видели „Аполлон-13“, — сказал он. — Если что-то идет не так, всегда можно использовать пластиковые пакеты, картон и скотч. А нейрохирургу остается только искать хорошего, но не очень честного адвоката».
Доктор Теодор предлагает собственное сравнение:
— Если бы я оперировал головной мозг, то мог бы проверить, как он работает. Со спинным мозгом такой возможности нет. Мы не можем действовать тем же путем. Вместо этого мы используем МРТ как карту. Я собираюсь построить по снимкам трехмерную модель вашего позвоночника, чтобы определить точное местоположение опухоли.
— Так вы не будете надрезать сам позвоночник? — спрашивает Трейси.
— Хороший вопрос. Да, но мы начнем с надреза на мембране вокруг него, которая называется
Ладно, теперь мне действительно страшно.
