Лучше, чем будущее полностью

Большую часть поездки я помалкиваю, размышляя о том, с чем еще предстоит разобраться. И все-таки настроен я оптимистично. Я еду домой — к нашей гигантской кровати, гигантской собаке, ночным рейдам к холодильнику и, конечно, времени с семьей, которая навещала меня в больнице компаниями по двое-трое. Теперь мне предстоит находиться со всеми ними вместе.

По приезде на Манхэттен Трейси с Ниной разгружают машину, а меня завозят в холл, где нас уже дожидается Эсме. Я не видел ее три недели. Она перешла в старшую школу, и домашние задания, а также прочие дела не позволяли ей приезжать в госпиталь в Мэриленде. Она не знает, как ко мне подойти, и старается быть осторожной, поэтому обнимает очень мягко. Я замечаю, что привратники, Сонни и Дэнни, установили временную рампу для инвалидного кресла на двух коротких лестничных пролетах, ведущих к лифту.

Я поворачиваюсь к Эсме и спрашиваю:

— А кто это в нашем доме ездит на инвалидной коляске?

Мгновение она молчит, а потом, встряхнув головой, отвечает:

— Хм… ты?

Моя дочь держит меня за руку, пока кресло катят к лифту. Когда его двери открываются на нашем этаже, она говорит:

— Я знаю, сюда запах не доходит, но я пеку для тебя брауни. Надо проверить, чтобы они не подгорели.

С этими словами она заходит через раздвижные двери на кухню.

Как только Эсме скрывается из виду, из гостиной выбегает Гас. Заслышав мой голос, он поворачивает голову и кидается ко мне. Увидев, что я не встаю с кресла, чтобы поздороваться с ним, он замедляет бег и настораживается. Гас кружит вокруг кресла, шумно обнюхивает его и преграждает ему путь.

Он явственно дает понять, что это устройство ему не нравится и не вызывает доверия. Уставившись на меня печальным взором, Гас тихонько поскуливает, а потом переходит на негромкий жалобный лай. Вставай, ну, вставай же. Я всегда смеюсь над людьми, которые обманывают своих собак. «Я иду в магазин, скоро вернусь…» (хотя все знают, что тебя не будет до вечера). «Нет, мы не едем к ветеринару…» (хотя мы едем именно туда). Мы все так поступаем. Но когда я тянусь к Гасу из своего кресла и говорю «со мной все в порядке», мы оба понимаем, что это ложь.

Главный коридор нашей квартиры образует букву «Т»: справа хозяйская спальня, а слева маленькая запасная, котораяза последние годы превратилась в мою берлогу. Теперь ее переоборудовали, и я с трудом ее узнаю: это настоящая больничная палата, разве что с ковром и моими книгами на полках. Ванную тоже переделали, оснастив, где необходимо, поручнями. В душе из стекла и камня тоже установлены поручни, а под самой лейкой в ярком свете блестит табурет из пластика и хрома — печальный трон для раненого короля, вернувшегося домой после битвы.

Война та же, фронт другой. Программа реабилитации в госпитале «Маунт-Синай» пользуется столь же достойной репутацией, как и в клинике Джона Хопкинса. Реабилитационное отделение тут меньше, но оборудовано почти так же богато. Правда, вскоре мне предстоит узнать, что даже такие простые вещи, как широкая резиновая лента или оранжевые пластмассовые конусы в руках опытного специалиста могут заменить целый тренажерный зал. А вот, кстати, и этот специалист — Уилл, высокий стройный мужчина за тридцать, приветствует меня на третьем этаже. У него дружелюбное лицо, идеальная осанка и поставленный голос — хоть в театре играй.

Уилл подходит к моему креслу; я поднимаюсь для рукопожатия, но это сложно, и я начинаю заваливаться вперед. Он протягивает мне руку и, пожимая мою, возвращает меня в вертикальное положение.

— Я Майк, — представляюсь я. — Простите, я немного шатаюсь. Внутренний гироскоп пошаливает.

— У вас нарушена проприорецепция. Давайте посмотрим, что с этим можно сделать.

Слово «проприорецепция» происходит от латинского proprius, то есть свой, собственный, и capere — владеть. Переводя на язык взаимодействия частей моего тела, это усилие, которое требуется для выполнения движений. Некоторые люди называют ее также «шестым чувством», кто-то говорит, «это мое положение в пространстве». Я с трудом могу выговорить данное слово, но отлично понимаю его значение для себя. Еще на нашей первой встрече доктор Теодор объяснил, что после операции мне следует ожидать проблем с проприорецепцией, то есть с поддержанием равновесия и устойчивостью. Он выразился так: «Если у вас нарушена проприорецепция, вы чувствуете, например, что не можете стоять в темноте и не падать». Но я не представлял, насколько это будет неприятно и тягостно.

Уилл продолжает нашу с ним беседу.

— А еще у вас болезнь Паркинсона, — говорит он, — которая и так мешает вам ходить.

Я изображаю удивление:

— У меня Паркинсон?