Он замолчал и выглядел уставшим и подавленным. Если быть более точным, огонь поглотил вовсе не труд его жизни, а данные, свидетельствующие о нем. Я попытался представить всю величину потери, но это трудно сделать тому, кто не пережил подобного.
Кэри, старший сотрудник клиники, осунувшийся и расстроенный, уныло стоял посреди двора. Поднялся легкий прохладный ветерок. Он шевелил наши волосы и бил в ноздри едким запахом пожарища.
Поездка в Стрэтфорд-на-Эйвоне была достаточно короткой, поэтому Белинде удалось остаться если не сердечной, то по крайней мере вежливой по отношению ко мне. Она больше не высказывалась насчет бесполезности моего присутствия и, казалось, временно смирилась с тем, что я буду частью ее окружения. Я наконец решился заговорить о своем скором отъезде в Лондон.
— Когда? — прямо спросил Кен.
— Я должен позвонить в понедельник, и мне назовут точную дату.
— Я надеялся… — Он вдруг замолчал, потом глянул на меня и договорил: — Как насчет того, чтобы провести небольшое расследование?
— Насчет чего?! — переспросила Белинда.
— Да так…
— Кен! — Ее раздражение можно было понять. — Если ты имеешь в виду то, что происходит в лечебнице, то Питеру будет трудно понять это с точки зрения ветеринарии, а тем более найти этому объяснение.
— Речь идет о пожаре, дорогая, — тихо сказала Викки.
— Да, мама, но этим займется полиция. Белинда, сидевшая на переднем сиденье рядом с Кеном, была одета в кожаную юбку каштанового цвета, объемный белый свитер, высокие, до колен, сапоги и кожаную куртку. Она выглядела хорошенькой и изящной: волосы свободно спадали на плечи, губы слегка оживлены помадой. Кен, явно любуясь ею, то и дело поглаживал ее по коленке.
Я сидел между Викки и Грэгом сзади, где нам троим было, по правде говоря, тесновато. Мы с Грэгом неловко терлись друг о друга ляжками, а время от времени Викки прикасалась ко мне коленкой. Она была одета в ярко-красное, что подчеркивало белизну ее волос. Если не считать небольшого пластыря на ухе, к ней, похоже, снова вернулось былое жизнелюбие, хотя она и продолжала жаловаться, что в самый непредсказуемый момент может неожиданно задремать.
Я справился о здоровье кобылы. Белинда со знанием дела ответила:
— Никаких признаков рефлексии, поэтому вчера вечером мы убрали желудочный зонд. Этим утром она уже ела сено и пила, как обычно. Так что все в порядке, — она с обожанием посмотрела на Кена: любовь придавала ей уверенности в себе.
Что касается Кена, то он выглядел не таким озабоченным, как обычно, словно решил на время отложить в сторону самые тревожные мысли, искренне желая, чтобы его пассажиры весело провели время. Он даже предложил сделать небольшую прогулку по Стрэтфорду, посмотреть на театр, лебедей и множество деревянных построек эпохи Тюдоров, некоторые из которых в самом деле были построены в то время.
На ипподроме мы разбрелись кто куда: Викки и Грэг отправились поискать, где можно перекусить, оставив меня одного бродить и радоваться своему первому за много лет посещению соревнований по стипль-чезу. Челтенхемский ипподром был игровой площадкой, до боли знакомыми задворками моего детства. Мамина помощь с секретарской работой была на самом деле полным рабочим днем в конторе управляющего ипподромом. На ее зарплату мы и жили. Во время школьных каникул, пока мама трудилась за письменным столом, я с разрешения управляющего лазил, где мне вздумается: среди построек и по беговым дорожкам. Причем единственным условием было, чтобы я не надоедал. Начни я надоедать — и это означало бы немедленную ссылку к бабушке (настоящему тирану), где я проводил бы бесконечно скучные дни под ее бдительным наблюдением в маленьком затхлом домишке. Поэтому я изо всех силах старался делать все, что угодно, только не надоедать. И, нужно отдать должное моему рвению, во многом преуспел.
Дни скачек были настоящей сказкой (и причиной прогулов в школе), и до тех пор, пока на горизонте не появился Джон Дарвин, я воспринимал как само собой разумеющееся, что однажды я окажусь среди тех мужественных жокеев, что взмывали в воздух над турникетами. Я стоял у входных ворот и ждал, пока мимо пронесутся великолепные скакуны. Я слышал ругань жокеев, а вечером под одеялом повторял бранные слова. Я читал спортивные газеты, смотрел соревнования по телику; знал кличку и награды каждой скаковой лошади, ее тренера и жокея; вечно мечтал о том, как стану знаменитым жокеем и выиграю все первенства, а особенно то, что проводилось у нас — Золотой кубок Челтенхема.
Существовало два препятствия, которые если не убили мою мечту, то помешали ее осуществлению. Во-первых, у меня не было своего пони, и мне редко выпадала возможность поездить верхом вообще, не говоря уже о серьезной практике, в которой я так нуждался и которую так хотел получить. А во-вторых, я столкнулся с непреклонностью матери, решившей, что я ни в коем случае не должен достичь своей цели.
— Это у меня в крови, — возмущался я, когда мне было десять лет, едва выучив эту так волнующе звучащую фразу. — Попробуй докажи, что нет!
