– Будь любезна с ними, когда ты на пути к вершине, – предупреждал Джаспер. – Сегодня ты можешь быть любимицей сезона, но те же поклонники будут поджидать тебя и на спуске с вершины, а он непременно произойдет, любовь моя. Это уж поверь мне. Каждому актеру отмерен свой срок в искусстве. Для некоторых – таких, как Кэри Грант, Кэтрин Хепберн – это пятьдесят лет и больше. Для других – особенно это касается телезвезд – он может быть пятнадцать месяцев, недель и даже дней. Публика ведь…
– Непостоянна! Я знаю, Джаспер. Ты мне это говорил уже миллион раз. Я знаю, что такое публика.
– Умница. Помни об этом. И не задирай нос.
– Не буду. – Хлоя уже почти кричала. – Я просто пытаюсь остаться самой собой.
Мужчинам не оставалось места в ее жизни. Даже в редкие выходные она была занята многочисленными интервью и фотосъемкой. А примерки с Трикси и Рудольфо оборачивались часами кропотливого и напряженного труда. И, кроме всего прочего, надо было учить текст, участвовать в обсуждениях сценария, найти время на еженедельный маникюр и педикюр, регулярную гимнастику, массажи, нельзя было отставать от моды. Так что времени не оставалось даже на газету и приличный сон, не говоря уж о том, чтобы встретиться с мужчиной.
– Если бы только публика знала, какая мясорубка эта так называемая сказочная жизнь актеров, – вздыхала Хлоя, в то время как Нед уже давал сигнал, что ее пятидесятиминутный перерыв на обед окончен.
Обеды всегда вызывали у нее несварение. Все было в спешке, на ходу. Пока она уходила с площадки, переодевалась из расшитого бисером платья или другого шикарного наряда в свой повседневный костюм, шла в кафе, ждала, пока принесут салат из тунца и «Перье», обменивалась новостями с Ванессой и Дафни, которая иногда заходила, уже пора было возвращаться на сцену.
– О-хо-хо, о-хо-хо, пора на работу. Вы прямо как труженики-гномы, – шутила Ванесса.
– Я думаю, дорогая, тебе нужен мужчина, хотя бы с чисто медицинской точки зрения, и у меня на примете есть как раз один. Именно то, что тебе нужно, и очень красивый, дорогая. – Дафни все не унималась; всякий раз, когда они встречались за обедом, она обязательно сводила разговор к этой теме.
Ванесса хихикнула. Она обожала романтические знакомства и интриги.
– Кто же он, кто-нибудь, кого мы знаем? Я бы тоже хотела, чтобы она с кем-нибудь спарилась. А то ведь начинает уже меня раздражать. – Ванесса улыбнулась, поддразнивая Хлою.
Она души в ней не чаяла, хотя иногда у них и бывали стычки. Ванесса стала для Хлои просто незаменимой, ловко устраивая светские мероприятия, деловые встречи, решая проблемы с нарядами. Она была и доверенным лицом Хлои, и исполнителем; ее новая жизнь слегка напоминала ей те далекие дни, когда она была любовницей могущественного араба, но, разумеется, эта жизнь была намного интереснее прошлой.
– Спарилась? Что это значит? Я что-то не припоминаю такого выражения. И что, этим занимаются живые люди?
– Итак, дорогая, в следующую субботу вечером, ужин chez moi.[18] – Дафни любила исполнять роль Купидона. – Этот человек – француз, и он исключительно сексуален.
– О, импорт! – засияла Ванесса, обращаясь к Хлое. – Во всяком случае, не перетрахавший всех твоих подруг. Это ли не здорово?
Хлоя узнала его сразу, как только он вошел в гостиную Дафни. Хотя все три с лишним года она и не думала о нем, в памяти жили ощущения того жуткого вечера в Лас-Вегасе. Хлоя содрогнулась. Ее до сих пор преследовали ночные кошмары.
Филипп Аршамбо сверкнул своей «делоновской» улыбкой, обнажая прекрасные ровные зубы. В темно-синем костюме, с консервативным галстуком, он выглядел романтичным европейцем, разительным контрастом Ричарду Харрелу, поклоннику Дафни, который в своем цикламеновом блейзере и в тон ему галстуке с широкими, как у шарфа, концами, являл собой верх портняжной безвкусицы, да и Луису Мендозе, который вообще не придавал значения одежде, считая, что, раз любая женщина Америки охотится за твоим телом, все, что требуется, – это черная шелковая рубашка, узкие белые брюки и загар. Филипп был высок, красив, с волнистыми темными волосами и лучистыми глазами. И от него исходило удивительное спокойствие.
«Не то что твой нынешний ухажер-комик», – подумала Хлоя, слушая довольно скучную беседу о французской политике, которую Филипп вел за ужином.
Она вспомнила колоритный английский шарм Джоша, вспомнила, как завораживал он ее своим остроумием и чувством юмора. Как много общего было у них в первые семь-восемь лет супружества. Когда же все пошло не так? Почему? «Забудь об этом», – одернула себя Хлоя. Отбросив эти мысли, она сосредоточилась на Филиппе. Да, он был все-таки удивительно красив. Да, исключительно обаятелен. Да, он явно обратил на нее внимание и старался произвести впечатление. А, собственно, почему он должен был вести себя иначе? Она была самой яркой телезвездой. Правда вот, надолго ли, одному Богу известно…
