— Мы уехали из него всего на несколько дней раньше. Всё оставили — все наши фотографии. И все картины Юн Хонг тоже.
Мне было как-то не по себе видеть тут одну из ее картин: казалось, она все еще жива и вот-вот появится в дверях моей спальни поделиться со мной какой-нибудь сплетней, услышанной от подружек…
Подняв руку, я прикоснулась к стеклу. Оставленное мною запотевшее пятнышко через секунду исчезло, словно бы отыскало путь — как попасть в картину, написанную акварелью.
— Я хочу купить ее у вас.
Аритомо покачал головой:
— Мне ее подарили.
— Для вас эта картина ничего не значит, — я повернулась лицом к нему. — Я прошу вас продать ее мне. Уж в этом-то вы не можете мне отказать, по меньшей мере.
— Почему? Из-за того, чту моя страна сделала с вами?
— Продайте ее мне.
Он почти ласковым движением широко развел руки:
— С момента вашего посещения я раздумываю над вашим предложением.
Я напряглась, гадая, о чем он намерен мне поведать.
— Вы спланируете и разобьете мой сад?
Он отрицательно повел головой:
— Но вы можете научиться сделать это сами.
Понадобилась секунда-другая, чтобы вникнуть в суть его предложения.
— Вы просите меня стать… вашей ученицей? — Вот уж чего бы я совсем не хотела. — Это смешно.
— Я обучу вас умению и навыкам создания своего собственного сада, — сказал он. — Простого, незатейливого сада.
— Для Юн Хонг не годится бесчувственный японский незатейливый сад.
— Это все, что я могу вам дать, — сказал он. — У меня нет времени… да и желания… создавать сад для вас. Или еще для кого бы то ни было. Последний заказ, за который я взялся, научил меня никогда больше не соглашаться на следующий.
— С чего это вы передумали?
— Мне нужен кто-то в помощь.
Мысль стать его ученицей, служить у него на побегушках ничуть не прельщала меня. Когда я приходила в себя в госпитале после заключения, то поклялась себе: никто и никогда больше не будет распоряжаться моей жизнью.
— И долго вы меня будете обучать? — спросила я.
— До монсуна.
Сезон дождей, прикинула я, вернется месяцев через шесть-семь.
Медленно прошлась по комнате, обдумывая его предложение. Я была безработной, зато скопила вполне достаточно денег, чтобы позволить себе какой-то срок не работать. И у меня было время. Предложение Аритомо — единственный для меня способ подарить моей сестре японский сад. «И всего-то — шесть месяцев, — говорила я себе. — Я выносила кое-что похуже».
Остановившись, я взглянула на него:
— До монсуна.
— Взять ученика, а тем более ученицу — дело не пустячное, — предостерегающе поднял он палец. — Возлагаемые на меня обязательства тяжелы.
— Я понимаю, что это не будет увлечением на досуге.
Хмурясь, он подошел к полке, снял с нее книгу:
— Это поможет вам понять, чем я занимаюсь.
Тоненькая книжечка в сером матерчатом переплете, название оттиснуто по-английски под строкой японской каллиграфии.
—
— Древнейшее собрание текстов о японском садоводстве. Изначальные свитки были написаны в одиннадцатом веке.
— Но в то время создателей садов не существовало, — сказала я.
Аритомо вскинул брови.
— Мне Юн Хонг рассказывала, — добавила я. — Об этом говорилось в одной из ее книг по садоводству.
— Ваша сестра была права. Тачибена Тошицуна, тот, кто составил
— Я не настолько сильна в японском языке, чтобы осилить это.
— Книга, что у вас в руках, — это сделанный мною перевод на английский, опубликованный много лет назад. Она ваша. Теперь — об уроках, — он прервал меня, едва я стала благодарить его. — В первый месяц вам предстоит работать в разных местах сада, которые все еще обновляются. Мы должны начинать в половине восьмого. Работа заканчивается в половине пятого, в пять, а то и позже, если понадобится. У вас будет час отдыха на обед в час дня. Мы работаем с понедельника по пятницу. Если я попрошу, то вы обязаны будете явиться и по выходным.
Я ведь знала, что будет нелегко убедить его составить план и создать для меня сад. Но теперь до меня дошло, что самое трудное только-только начинается. Вдруг, ни с того ни с сего, на меня напала неуверенность в себе и в том, на что я дала согласие.
— Та девочка, что когда-то ходила по садам Киото со своей сестрой, — заговорил Аритомо, всматриваясь в мои глаза так, будто выискивал камушек, который уронил на дно пруда, — та девочка, она все еще там?
Понадобилось время, чтобы я смогла заговорить. Но и тогда голос мой звучал, как мне казалось, слабенько и сухо:
— С ней столько всего произошло.
Его пристальный взгляд безотрывно проникал в самую глубь моих глаз.
— Она там, — произнес он, отвечая на свой собственный вопрос. — Глубоко внутри — она все еще там.
