И вдруг его пронзила мысль, которой он и сам испугался: ведь именно этого он желал всю свою жизнь. Оказавшись нагим, он скакал, притоптывал, взлетал, испытывая странное чувство свободы под полыхающими небесами. Может, именно это, а не какие-то там деньги и есть его истинная награда – остаться таким навсегда, если ему все же удастся вывести из леса оставшихся аборигенов?
Это только потом он посмеивался над собой, но сейчас, танцуя и подпевая, чувствуя обжигающее тепло в паху и на бедрах, по мере того как все сильнее и сильнее разгорался костер, – сейчас он ничего не хотел знать, ничего не хотел говорить. В эту ночь вселенная наполнила его до остатка, и он был открыт всему миру, и людям, и самому себе. Ничего подобного он не испытывал прежде, зависнув над землей, между звездами и горами, между лесами и огнем. Кружилась голова – какой странный и одновременно пьянящий танец! В нем не было никакого особого смысла. Все это находилось за пределами понимания. Но зато пусть на мгновение, единственный раз в своей жизни Робинсон почувствовал, что отпущен на свободу, за пределы собственного «я».
Но это не могло долго длиться.
Вернувшись в свою палатку и открыв дневник, где между начальными страницами было вложено письмо губернатора Артура, Робинсон сразу вспомнил, кто он такой на самом деле и исполнение какой задачи от него ждут. Ведь он пришел сюда, чтобы не допустить никакого иного развития событий, кроме как схватить этих людей и привести их в мир, где его и самого-то не очень привечали. Он делал это ради себя и своей семьи, чтобы стать человеком уважаемым, вхожим в приличные дома, где никто не станет танцевать нагишом, раскрывать другому душу, где все кругом заперто на замки.
И вдруг Робинсон почувствовал себя таким же обреченным, как и эти люди, с которыми он танцевал вокруг костра.
Голова клонилась к подушке, и он совершенно запутался. Его упорядоченный религией ум мог трактовать подобное смятение исключительно как богохульство. Он знал, что переполнявшие его мысли не просто нечестивы, но даже посланы самим Сатаной. И на мгновение ему представилось, что, наверное, Бог и есть самая большая преграда между человеком и его собственной душой. А потом перед глазами замелькали красные отсветы костра, пляшущие на голых телах, он снова услышал звуки этого странного пения и заснул.
Проснулся он внезапно, еще до восхода солнца, с нехорошим ощущением, что в палатке кто-то есть. Он сел и оглянулся: у входа в палатку сидела туземка и явно сторожила его. Когда он хотел прогнать ее, длинной палкой она указала в сторону рюкзака, где он прятал три пистолета.
Они все про него знали.
Как же он пожалел об этих пистолетах. Значит, они подозревают его, несмотря на все его уверения в добрых намерениях. Он никого не хотел брать в плен, он поил их чаем и кормил хлебом, он даже скинул одежду, став таким же, как они, – голым и вольным, но они все равно не верили ему. Робинсон никогда бы не обратил огнестрельное оружие против туземцев – уж он-то видел, к какой чудовищной катастрофе это приводило. Пистолеты были для пущей уверенности, для самозащиты на самый крайний случай.
У него была своя методика – умение убеждать, зная, что за спиной его аргументов всегда стоят люди с оружием. Зачем размахивать собственным пистолетом и стрелять, когда другие могут сделать это за тебя? Среди многочисленных партий, рыскающих по лесам в поисках туземцев, только группа Робинсона несла жизнь, а не смерть.
Наступило утро, и куда-то исчезли все женщины из племени Таутерера. Вождь сказал, что они отправились ловить рыбу. Но и к ночи они не вернулись. Таутерер продолжал внимать аргументам Робинсона, как будто исчезновение половины людей совершенно его не волновало.
Робинсон рассказывал, а его чернокожий помощник лейтенант Аякс переводил, что в этой войне аборигены не смогут победить. Поэтому Робинсон предлагал единственный реальный выход из ситуации: они отдадут свои земли, поселившись в заповедниках на островах в Бассовом проливе. Там у них будет и пропитание, и все остальные блага из мира белых: одежда, кров, чай, мука, Бог. Робинсон так распинался, что уже и сам почти верил в то, что говорит. А вечером лес опять вибрировал, словно откликаясь на их пение и пляски вокруг костра. Потом Робинсон отправился спать в палатку и утром снова внезапно проснулся. Но на этот раз не было никаких часовых у палатки: все туземцы растворились в ночи, умудрившись не разбудить даже тех черных, с которыми пришел Робинсон. Люди Таутерера не хотели оказаться пленниками, поддавшись на ложь, пусть в ней и не было злого умысла.
Когда Робинсон вернулся сюда через три года, все переменилось. Тех черных, что не были уничтожены в результате войны, Робинсон отлавливал и переправлял в поселение Вайбалена на острове Флиндерс. Но небольшая часть туземцев все еще оставалась недосягаемой в гуще самых глухих лесов. Власти требовали привести всех до одного, чтобы раз и навсегда исключить очередную волну черного сопротивления.
