Робинсон объяснил «одомашненным» туземцам, что для окончательного достижения цели допустимо применение силы. И тогда белые бойцы его отряда защелкали затворами ружей, а черные начали затачивать над огнем деревянные наконечники стрел. В самый разгар нескончаемой бури Черный Аякс с партией черных отправился в южном направлении, а Робинсон остался ждать на привале, отдав один лишь приказ:
– Таутерер.
Робинсон не забыл этого вождя – умного и осторожного. Он был не похож на остальных: его нельзя было уговорить или обмануть, он не был таким глупым, чтобы атаковать или пускаться в бегство. Он был настолько смел, что шел на дружбу, и достаточно хитер, чтобы потом просто молча исчезнуть.
Через неделю из серой пелены слякотного дождя вынырнул Черный Аякс со своими людьми. Он привел восемь туземцев. Таутерера среди них не было, но через плечо Аякса была перекинута лямка из только что освежеванной белой шкуры кенгуру. Аякс подошел к Робинсону и надел ему на шею эту лямку. Внутри шкуры, еще измазанной непросохшей кровью, лежал ребенок, совсем младенец. То была дочь Таутерера.
Черный Аякс рассказал, как его люди устроили засаду, чтобы подстеречь Таутерера, у которого уже почти не оставалось людей. Лил сильный дождь, и, по словам Аякса, Таутерер оставил ребенка, чтобы убежать вместе со своей женой Вангернип.
Эту невероятную историю Робинсон записал в своем дневнике. Но он не поверил Аяксу. Он не сомневался, что ребенок был похищен, дабы заманить родителей в ловушку. Нужно было отдать должное хитроумности Аякса, который придумал столь дипломатичную отговорку.
Погода наладилась только на следующий день, вскоре после рассвета. Небо очистилось от грязных лохматых облаков, но с его ярко-голубых высот веяло холодом. Люди Таутерера стали угрюмыми и беспокойными. Опасаясь, что они попытаются бежать, Робинсон приказал своим воинам быть начеку, и тогда по одну сторону туземцев выстроились черные с копьями, а по другую – белые со своими заряженными ружьями. Через этот коридор несчастных пленников и провели в лагерь близ Хеллс-Гейтс[1641].
Робинсон болезненно воспринимал тот факт, что ему приходилось применять силу. У него даже заболела голова и свело живот, когда он увидел, как конвоиры ведут туземцев.
Вечером он сделал запись в дневнике:
Ему захотелось помолиться, но, отложив в сторону перо, он брезгливо ощутил тепло под собой на стуле. Он сходил прямо в штаны, чувствуя недомогание, но при этом разум его был спокоен и ясен. Придется поголодать, пока кишечник не придет в норму, а после этого он самолично отправится на юг, чтобы захватить остальных туземцев. Ведь их ребенок был уже тут.
Через два дня на рассвете Робинсон взял с собой сына, четырех черных и двинулся в путь, следуя по маршруту, на котором аборигены сжигали за собой всю растительность, чтобы продвинуться как можно глубже через болота и леса. Через полтора дня плутаний они заметили внизу на равнине двух человек – Таутерера и Вангернип. Робинсон велел своим людям залечь в кустах, а сам отправился на переговоры, взяв с собой в качестве переводчика туземку.
Теперь Таутерер вел себя совсем не так, как в первый день их знакомства. Он был безумно рад видеть белого человека и еще сказал, что считает Робинсона старым добрым другом. Наконец, он спросил про свою дочь. Ее зовут Матинна, прибавил он.
– Она уже разучивает молитвы, – сказал Хранитель. – У нее впереди светлое будущее.
Таутерер ответил, что уважает Робинсона почти как члена своего рода. Этот человек нащупывал новые способы разговора «на равных», чтобы не дать себя унизить или, возможно, чтобы принять битву. Но даже если покорность судьбе оказалась неизбежной реальностью для него, своим поведением Таутерер не позволял себе признать на словах, что готов заплатить столь чудовищную цену за воссоединение с дочерью.
– Точно так же, как близких друзей, я воспринимаю вас и ваших людей, – заметил Робинсон. – Именно поэтому я хочу, чтобы вы пошли со мной, к вашему ребенку. Все вместе мы сотворим чудо, зажив совсем другой жизнью.
Возможно, добросердечность Таутерера и была натянутой, но в его поведении проскальзывало искреннее понимание, что отныне только так они будут общаться друг с другом. Таутереру нужен был его ребенок, а ведь он далеко не дурак, чтобы навредить ему, и Робинсон оказался той самой единственной ниточкой, за которую можно было уцепиться. Хранитель почувствовал, что это так, и спазмы в его животе прекратились.
Ветреным утром четыре дня спустя бриг «Гулливер», зафрахтованный для перевозки отловленных Робинсоном туземцев на далекий остров Флиндерс, наконец-то показался на горизонте. Паруса его раздувались, подгоняемые теплым норд-вестом.
