Большая часть маленьких постояльцев не являлись сиротами – то были либо незаконнорожденные дети, либо дети нерадивых родителей. Но дело было даже не в этом. Приют Святого Иоанна создавался не столько для тех, у кого не было социального статуса, сколько для самых беззащитных – беспризорников, болтающихся по улицам Хобарта, перенимающих повадки взрослых, разбойничая и подворовывая и раздражая этим местные власти. Поэтому их отлавливали, привозили сюда и запирали на замок.
Каждое утро начиналось с церковной службы. Даже скамьи были расставлены так, чтобы не допустить никакого морального падения для детей. Мальчики не могли видеть девочек, и наоборот. Каторжане и прочие нежелательные элементы были также отгорожены от благочестивых свободных поселенцев, приходивших сюда из близлежащего анклава нуворишей, который прозвали Новым городом. Возле скамей свободных поселенцев были устроены камины, а те, кто считался сиротами, мерзли и не смели даже шевельнуться во время службы. Они воздавали молитвы за сбившихся с пути, потерянных и отчаявшихся, больных и калек, детей без отца и матери, а потом, окоченевшие от холода, возвращались в свои корпуса, где было так же холодно и где их били плетьми.
В тот день, когда привезли Матинну, службу отложили на час, так как ночью умер от тифа еще один ребенок – пятый за этот месяц. На территории приюта стояла непривычная тишина, и даже корпуса перестали источать резкие запахи, напоминающие о творимой в них жестокости. Матинне ничего не объясняли – что это за место, куда ее привезли, и она шла, безразличная ко всему, не зная, какая судьба ей уготована. Ее провели через темный коридор, тянувшийся через все здание, словно тоннель. В конце тоннеля была дверь, которая выходила на открытую веранду. Матинну оставили на веранде и велели подождать.
Отсюда она увидела грязный неприветливый двор. Тут было слякотно, но дети все равно высыпали на улицу – если не согреться, то хотя бы постоять под выглянувшим солнышком. Здесь, в приюте Святого Иоанна, слово «тепло» стало для детей самым главным и недосягаемым. Двое мальчишек, забившихся в солнечный уголок, обернулись, чтобы получше рассмотреть новенькую.
Матинна стояла на веранде, сонно кутаясь в шкуру кенгуру, чувствуя себя совершенно разбитой. И вдруг во двор залетел желто-зеленый какаду и присел на ржавый котел для вытапливания китового сала, приставленный к специальной канавке. Матинна сразу оживилась. Это был не дикий попугай, а прирученный: он смешно перепрыгивал с одной ноги на другую, выкрикивая: «Люблю тебя!», «Давай-давай меня!» Красивый, роскошный попугай, ухоженный и статный.
Матинна улыбнулась, словно наконец повстречала друга. Она спустилась со ступеньки и вытянула руку в сторону, зазывая птицу. Попугай склонил голову набок, посмотрел на нее черным как эбонит глазом, а потом поприветствовал девочку, задорно вскинув разноцветный гребень. Прыг-скок – он заскакал в сторону Матинны, и вдруг упал в грязь, сраженный камнем. Матинна подняла голову и увидела скалящегося мальчишку с рогаткой. Матинна склонилась над попугаем, бьющимся в конвульсиях, потом присела на корточки и быстрым движением свернула ему шею. После этого ее сложило пополам: она отвернулась и ее вырвало сырным месивом прямо в котел.
Вскоре какой-то колченогий старик, прихрамывая и бесконечно ворча, повел ее наверх по сосновым ступенькам в комнату-склад, где хранилась одежда. Тут Матинна в первый раз проявила свой нрав, когда миссис Тренч, женщина с неохватной талией и страдающая одышкой, попыталась снять с нее зеленое ожерелье из ракушек и красное платье – самый ее любимый и прекрасный праздничный наряд. Матинна до крови прокусила руку миссис Тренч. Та послала за директором, но тот появился только через час – по его приказу жгли лес, потому что, как он считал, все миазмы тифа шли именно оттуда.
Директор был рассержен, что его оторвали от важного дела. Это был мужчина в годах, своим сложением и лицом в глубоких оспинах напоминавший старую наковальню. Он хлестнул Матинну прутом от чайного дерева, а когда та не извинилась, отказавшись объяснить свое несносное поведение, хлестнул еще раз. За злостное неповиновение ее отвели в специальную комнату для наказаний и заперли там до следующего утра. В комнате не было ни кровати, ни гамака, ни хотя бы тюфяка, где бы можно было прилечь. Единственным предметом, который обнаружила Матинна, был ночной горшок из необожженной глины: из его трещин на пол выливалось вонючее содержимое. На этом полу Матинна и проспала всю ночь.
