– Уверен. Там, откуда я его получил, этого добра много.
Куколка поблагодарила парня и бросила кошелечек поверх своих одежек, кучкой валявшихся на полу.
А потом Тарик то нежно целовал ее в самые сокровенные местечки, то страстно впивался в губы, то кончиком языка ласкал клитор, и Куколку покинули всякие мысли о том, что у нее есть душа, а у этой души есть достоинство и потребности, не менее важные и глубокие, чем потребности тела, что некая сила побуждает людские души искать друг друга, чтобы не сгинуть в одиночестве; подобные мысли казались ей сейчас невыносимыми, и она гнала их от себя, стараясь думать, что они просто совокупляются, только и всего.
Куколка то приподнимала голову, то снова бессильно роняла ее на подушку. Ног своих она вообще не чувствовала. И время от времени тихонько постанывала, яростно пытаясь оттолкнуть Тарика, который все продолжал ласкать языком ее клитор, и это становилось невыносимым, и она чувствовала, что сейчас кончит.
Затем она встала на четвереньки, упершись головой в подушку и выставив зад. Ей хотелось, чтобы Тарик вошел в нее, и она, просунув руку меж бедрами, ухватила его за член и буквально вставила в себя, а сама с силой подалась назад.
И они стали покачиваться взад-вперед – каждый в своем, чуть отличном, но все же похожем ритме. Как и во время того танца на улице, они двигались как бы по спирали, сперва расходясь в разные стороны, а потом опять устремляясь навстречу друг другу, дабы снова и снова вместе испытывать невообразимый, неповторимый, неописуемый восторг соития. Влагалище слегка жгло от попавшего туда порошка; Тарик засунул большой палец ей в анус, точно в сочный апельсин, и каждая клеточка ее тела отвечала на его яростные ласки, как дикий зверь, как бык во время родео. Она дугой выгибалась под этими ласками, а он свободной рукой проводил вдоль ее тела, ловил в ладонь одну из раскачивавшихся грудей, и она вся замирала, когда он сжимал в слегка раздвинутых пальцах затвердевший сосок. Потом его рука скользила выше, гладила ее по лицу, находила губы, и она целовала его пальцы, его грубые пальцы, его нежные пальцы, и брала их в рот, и воображала, что это не пальцы, а…
Ей казалось, что он проник в нее так глубоко и они настолько слились, что превратились в единое существо, совершавшее резкие движения в каком-то странном бешеном ритме – этот ритм не был свойствен ни ей, ни ему; он был их общим. Оба взмокли настолько, что тела их скользили по возникающей между ними влажной пленке, как по морской волне, и в какой-то момент Куколке показалось, что она и сама превратилась в эту волну, что она расплывается, распадается на капли, которые плавают по этой странной квартире; что они больше уже не два живых человека, а просто сгустки ощущений, которые одновременно испытывают. Она, например, уже не могла бы с уверенностью сказать, чьи страстные стоны и крики слышит – его или свои. Она не понимала, не чувствовала, где ее тело, а где его, и его тяжелое, захлебывающееся дыхание сливалось с ее стонами и с монотонным шумом сиднейской ночи.
В самое последнее мгновение Тарик вдруг вышел из нее и изогнулся так, что его эрегированный член оказался у самого ее лица. Она видела, как блестят на нем вздувшиеся от напряжения вены. А когда она чуть подняла глаза, то мельком заметила лицо Тарика и даже немного испугалась: теперь в нем совсем не осталось прежнего очарования юности; налитое кровью, оно было искажено яростной гримасой, говорившей о дикарской силе его желания и о близости оргазма. И уже в следующее мгновение он весь содрогнулся, слезы полились у него по щекам, а с губ сорвался странный и, как показалось Куколке, не слишком приятный звук, более всего похожий на стон умирающего.
Горячие солнечные лучи сперва с любопытством, а потом все более настойчиво скользили по ее лицу и наконец ударили тяжелым жаром, точно языком пламени. Куколка встала, пытаясь все же до конца не проснуться, и подошла к окну. Стеклянная стена башни Deutsche Bank, отражая встающее солнце, посылала его свет, подобный ослепительной шаровой молнии, прямо в окна спальни Тарика. Ощущение было такое, словно солнце рухнуло на землю и теперь Сидней исчезает в сверкающем золотистом пламени зажженного пожара.
Чувствуя, как сильно запухли у нее глаза и как ужасно, точно у пьяницы, трясутся руки, Куколка долго шарила вокруг, пока не нашла веревку от венецианских жалюзи и не дернула за нее; жалюзи неуклюже рухнули вниз, защитив комнату от нестерпимого сияния, а сама Куколка снова плюхнулась в постель и перевернулась на живот. Даже сквозь жалюзи чувствовалось, с какой силой давит на оконное стекло, пытаясь проникнуть в комнату, солнечный жар, но теперь это было скорее приятно, ибо просочившиеся внутрь отдельные солнечные лучики падали ей на спину, согревая утомленное любовными ласками тело, и она вскоре опять уснула; даже обычная таблетка снотворного ей не понадобилась.
