«Господи-ты-боже-мой! – запаниковала Куколка. – Как же мне из этого выпутаться?» Она судорожно перебирала в уме множество возможных решений этой проблемы, но ни одно из них не показалось ей достаточно привлекательным. В полиции, даже если она сама туда явится, ей вряд ли поверят; и в СМИ она обращаться опасалась – они наверняка поднимут шум, и ни к чему хорошему это не приведет; такой выход, как самоубийство, казался ей наиболее удачным, но она понимала, что это ей сделать будет очень трудно и, наверное, больно. А потому продолжала надеяться, что выход найдется как-нибудь сам, без ее участия; просто что-то во внешнем мире переменится, и ее невиновность будет доказана – в точности как и сейчас, когда после непонятных перемен во внешнем мире все вдруг начали считать ее виновной, а потом она очень быстро стала и вовсе превращаться в изгоя.
Моретти все еще разговаривал по телефону, и Куколка осторожно постучалась, заглянула к нему в кабинет и помахала на прощание. Он лишь глянул в ее сторону, и, ни словом, ни жестом не дав ей понять, что заметил ее, снова отвернулся и продолжил разговор.
Куколка направилась к выходу, но в холле перед картиной Миро на минутку остановилась. И тут вдруг зазвонил телефон. Она дрожащей рукой достала его и посмотрела на экран. Номер звонившего был ей не знаком, и она, так и не выключив телефон, бросила его в сумочку: пусть звонит! Ей казалось, что все вокруг нее качается, как при землетрясении: на стене раскачивалась картина Миро, на столике подпрыгивало синее керамическое блюдо, да и сам столик тоже подпрыгивал, а стены и вовсе шатались, как пьяные… Куколка даже расставила ноги пошире и напрягла мышцы, чтобы не упасть. Но ей по-прежнему казалось, что холл движется вокруг нее, а пол то приподнимается, то опускается, так что она как бы все время оказывается на склоне, где бы ни стояла и как бы ни старалась взять себя в руки.
«Думай о деньгах, сосредоточься на этом, – велела она себе. Она часто прибегала к этой «палочке-выручалочке», когда что-то в ее жизни вдруг оборачивалось против нее самой. – Триста долларов, полученные сегодня, это… это будет уже… ну, скажем…» Но и мысли о деньгах не помогали, и мир все продолжал вращаться вокруг нее в каком-то вихре, и телефон снова зазвонил, и она чувствовала, что не способна произвести даже простейшие математические вычисления. Не соображала, сколько всего получится, и, не зная, какова же будет конечная сумма, никак не могла понять, что же в таком случае эти деньги вообще могут означать.
Она взяла с синего керамического блюда три сотенные купюры и попыталась сосредоточиться на них – это, во всяком случае, было что-то конкретное, – но у нее возникло ощущение, что это не деньги, а просто кусочки бумаги или сухие листья, которые дети так любят в парке подбрасывать вверх, а потом никак не могут поймать, потому что их ветром разносит в разные стороны. Одна стодолларовая банкнота даже выпала из ее дрожащих пальцев, и ей пришлось нагнуться, поднять деньги с пола и убрать в портмоне. И тут снова зазвонил телефон. «Черт с ним, сосредоточься на деньгах, – сердито повторила она про себя, нашарила в сумочке телефон и выключила его. – Выброси все из головы и полностью сосредоточься на деньгах».
Когда Куколка вышла на улицу, жара упала на нее, точно горячая бетонная плита; у нее даже дыхание перехватило. Назад она пошла той же дорогой, думая только о том, как бы поскорее миновать самый раскаленный участок пути. Она ни на что больше не надеялась, ничего больше не опасалась и по-прежнему старалась сосредоточиться на деньгах, но голова у нее работать не желала. Она никак не могла вспомнить, то ли у нее уже скоплено 49 700 долларов, то ли нет. И сколько еще ей нужно собрать? То ли всего 300 долларов, то ли 2 100, а может, и 21 000? Она не могла даже вспомнить, какая именно сумма составляет ее главную цель. И сколько еще недель ей придется приходить к этому человеку, который проглотил солнце и которому так нравится пожирать глазами ее задницу? То ли три недели, то ли всего одну? А может, и еще несколько месяцев? Когда же она наконец ото всего этого освободится?
