– Итак, немцы ушли, а сербы убили в Сребренице восемь тысяч гражданских лиц, оставшихся без защиты, – сказал Моретти. – Эта «беретта» была предназначена для того, чтобы защитить тех людей, но с этой целью ею так и не воспользовались. – Он засмеялся. – Неплохая история, верно? И вот еще что интересно: три тысячи американцев умирают, и это меняет ход истории. Восемь с половиной тысяч мусульман умирают, и это забыто.
А затем Моретти, почему-то решив, что Куколка «береттой» заинтересовалась, стал учить ее пользоваться пистолетом. При этом он все сильней приходил в возбуждение, и голос его становился все более пронзительным, порой срываясь чуть ли не на визг.
– Это вот предохранитель. Флажковый, с двух сторон – очень удобно, годится для обеих рук. Кстати, в магазине по-прежнему сохранились все те пятнадцать патронов, из Сребреницы. Я специально их там оставил – мне кажется, это существенная часть его собственной истории. Так, теперь смотри: я снял его с предохранителя, и он готов к бою. Не бойся! А теперь я снова поставил его на предохранитель. «Беретта», впрочем, особой точностью не обладает, так что тебе, например, пришлось бы подойти к цели совсем близко, не дальше нескольких метров, чтобы уж точно в нее попасть.
И Моретти, сжав пистолет в слабой маленькой ручке, прицелился – на этот раз в собственное отражение в зеркале. Из веерообразного окна над входной дверью у него за спиной падали яркие солнечные лучи, и Моретти с пистолетом в руке, окутанный этим светоносным сиянием, был похож на рисунок чудовища, изображенного на одной из Максовых коробок со «смертельно опасными» игрушками: то ли какой-то воинственный робот, то ли просто фрик.
– Но, вообще-то, убить из него очень даже можно! – сказал Моретти. – Хотя, когда надо было защищать мусульман, из него ни в кого так и не выстрелили. – И он снова засмеялся. Потом его рука с пистолетом устало опустилась на колени, и он вернул пистолет Куколке. Та с глубоким вздохом облегчения положила «беретту» в ящик, сунула все в шкаф, заперла дверцу и спрятала ключ от шкафа под хобот слоника.
В библиотеке, как всегда, звучал Шопен. Куколка, совершенно ничего не понимавшая в классической музыке, знала, что это ноктюрн фа минор – Фрэнк Моретти и об этом ей постоянно напоминал.
– Это, – говорил он, – одна из вершин западной культуры. Даже когда террористы разрушат все вокруг, ноктюрн Шопена будет по-прежнему существовать, и люди будут им восхищаться. Впрочем, чтобы в полной мере оценить этот ноктюрн, нужно, наверное, быть итальянцем.
Фрэнк Моретти говорил так, будучи уверенным, что Куколке Шопен не нравится, и это его раздражало, потому что каждый понедельник в одиннадцать часов утра она обязана была демонстрировать стриптиз у него в библиотеке именно под звуки Шопена.
– Возможно, ты из тех людей, которые внешне очень красивы, – иногда задумчиво произносил он, – но не обладают ни музыкальным слухом, ни тонкой, откликающейся на красоту душой.
Впрочем, Куколке Шопен как раз нравился. Вот только по утрам в понедельник, когда она медленно раздевалась в библиотеке Фрэнка Моретти, демонстрируя ему обнаженное тело, этот ноктюрн, поставленный на повтор, звучал снова и снова и с каждым разом казался ей все более печальным.
Во всяком случае, показывать под эту музыку стриптиз было делом совершенно безнадежным. Уж на что отвратительной была та музыка, что звучала у них в клубе и прямо-таки оглушала наркотическим ритмом басов и ударных, но она, по крайней мере, вполне соответствовала тому, чего зрители ожидали от девушек, танцующих на пилоне, и внутри этих громогласных мельничных жерновов Куколка даже обретала некое спасение. Грохочущая музыка как бы отгораживала ее от жадных глаз зрителей; она уничтожала всякие мысли, кроме мыслей о движении. Но души ее она совершенно не затрагивала. В общем, для Куколки она была чем-то вроде скафандра, внутри которого она чувствовала себя в безопасности.
Она понимала, конечно, что является далеко не первой из тех, кого Фрэнк Моретти нанял для демонстрации стриптиза. Иной раз он даже рассказывал ей о некоторых женщинах, бывавших здесь раньше, которым тоже платил за то, чтобы в приватной обстановке смотреть на их обнаженные тела. Он вспоминал, что у одной, например, была дивной формы шея, у другой – изящные лодыжки, у третьей – великолепный переход от бедер к ягодицам. Изабелла могла похвастаться изысканными плечами. У Кайлин были несравненные бедра. У Алекс груди были маленькие, но идеальной формы, а живот у нее, по словам Моретти, и вовсе был безупречен. Он говорил о них как о картинах, которые можно купить и продать, как о вещах, которые не только демонстрируют собственную красоту, но и подчеркивают его в высшей степени утонченный вкус.
