Моретти, хоть и был потрясен этим известием, довольно быстро оправился от удара, понимая, что очевидное изумление – это дополнительное доказательство его собственной невиновности, и сразу согласился с предположением грека о том, что наверняка это дело рук кого-то из допущенных в дом. Впрочем, сюда вчера и сегодня приходили многие: поставщики провизии, официантка, прислуживавшая за обедом, сиделка – этих вообще несколько, и они по очереди приходят каждый день, чтобы привести его в порядок. Мне даже трудно припомнить все их имена, сказал Моретти, но, когда коп спросил его прямо, он сразу заявил, что стриптизерша взять пистолет никак не могла, потому что уже очень давно сюда не приходила. Это была на редкость глупая ложь, и все же Моретти на ней настаивал.
– И потом, – прибавил он, – откуда ей было знать, что хранится в этом шкафу и уж тем более где спрятан ключ от него.
Он согласился с полицейским, когда тот заметил, что это просто невероятная загадка, прекрасно понимая, что грек не поверил ни единому его слову. И все же девушку он почему-то не выдал. Это было совершенно необъяснимо.
– Никому не дано знать, какие у того или иного человека могут быть тайные мотивы, – предпринял последнюю попытку грек, уже стоя в дверях. – Вы абсолютно уверены, что пистолет украла не она?
Когда же полицейский наконец ушел, Моретти признался себе: если бы его арестовали, да еще и применили к нему допрос с пристрастием, он бы, пожалуй, сознался не только в том, что Кристал здесь была, но и во всех своих, весьма сомнительных делишках – в подделке рисунков аборигенов и устава компании, в изготовлении фальшивых «предметов древности», в контрабанде наркотиков и людей и даже в том, как именно ему удавалось все эти дела проворачивать; однако объяснять, почему он это делал, он никогда бы не стал; даже сама мысль о подобных объяснениях была ему до крайности неприятна.
Разве мог он, например, признаться этому копу, что давно уже разгадал в этой стриптизерше те же страстные желания, что бушевали и в его душе? Ведь именно они сделали его хозяином этого великолепного особняка и всех собранных сокровищ; но они же и заставили его постоянно жить во лжи. Ибо и он, разумеется, был совсем не тем человеком, каким представлялся этой девушке: к семье богатых итальянских виноторговцев он не имел никакого отношения и родился не в восточных пригородах Сиднея и не на северном побережье; он был точно таким же «уэсти», как и она; «уэсти», стремившимся во что бы то ни стало сделать карьеру; «уэсти», сумевшим заново создать себя после страшной автомобильной аварии и начать новую жизнь с новым именем, которое сам выбрал, и с отчаянным желанием во что бы то ни стало подняться наверх. Он всегда ненавидел WoG[1684], эту идиотскую игру в Героев, и ему показалось, что будет справедливо назвать именем одного из этих «вогов» то изуродованное бессильное тело, внутри которого ему отныне предстояло существовать.
Наверное, ему все же следовало рассказать копу все, что он знает о Кристал, и признаться, что, скорее всего, именно она и взяла пистолет. Но как бы он смог объяснить, что она – это, в сущности, он сам до той аварии, что именно поэтому он и не смог ее предать? Однажды он согласился с Ли Муном, когда тот заявил, что все на свете существует для покупки и продажи. А что, если это все же не так? Что тогда?
Он поставил CD с ноктюрнами Шопена в исполнении Дину Липатти, пытаясь успокоиться и снова напомнить себе о красоте и искусстве. Как только заиграла музыка, он развернул свое кресло и уже собирался подъехать поближе к боковому столику, на котором стоял телефон, чтобы позвонить – но вдруг испытал весьма странное ощущение: все предметы вдруг словно стали неожиданно тяжелыми, а каждое движение превратилось для него чуть ли не в подвиг.
Ему казалось, будто что-то невидимое ползет, расползается по его телу и одновременно что-то еще вытекает из его тела, оставляя после себя пустоту. И что-то странно покалывало у него в руке, перемещаясь то вверх, то вниз по всей ее длине. И пальцы отчего-то вдруг онемели, когда он попытался нажать на кнопку пульта управления креслом. Что-то с невероятной силой билось у него в грудной клетке, сокрушая ребра. Что-то так сдавило легкие, что стало трудно дышать. Кто это душит его? Кто стиснул ему шею железными пальцами? Кто заталкивает его язык назад, в глотку?
– Нет! Нет! Нет! – вдруг громко выкрикнул он. Ему было безумно, безумно страшно. Его охватила паника, но он понимал, что непременно должен что-то предпринять. Хоть что-нибудь. Однако он так и не сумел сдвинуться с места и лишь сильней и сильней раскачивался всем телом. В итоге он настолько наклонился вперед, что потерял равновесие и, не сумев вернуться в прежнее положение, вывалился из кресла.
