– После сегодняшнего заседания совета, – начал Кейт Мэлвани, и Эми глянула вниз, на собачью шерсть на ковре, со страхом ожидая очередного рассказа о тяготах муниципальной работы. – Клерк совета, Рон… ты помнишь Рона?
– Нет, – сказала Эми.
– Конечно же, помнишь. Рон Джарвис. Ты помнишь Рона Джарвиса.
– Нет.
– Рон Джарвис рассказывал, что слышал, и не раз, про то, как плохи дела у наших парней на Яве.
Эми подняла взгляд. Улыбчивый рот Кейта ничего не выдавал: вид мечтательный, получокнутый, как ей показалось. И все же в тот момент она поняла, что он всегда видел дальше, чем ей представлялось.
– Я никогда не слышала о Роне Джаверсе, – сказала Эми, хотя в сознании уже это имя потащило за собой некое маленькое личико, похожее на собачью или кошачью мордочку. Не собирается ли Кейт приукрасить что-то очень дурное хоть каким-то подобием хорошего? А тот раскурил трубку, попыхал ею, пока табак как следует не разгорелся, после чего с улыбочкой, не покидавшей его губ, подался в кресле вперед. Мисс Беатрис, свернувшаяся в клубок у него на коленях, взвизгнула, готовясь улечься Кейту на живот.
– Я расспрашивал, – сказал Кейт Мэлвани. – В общем-то даже больше того. Сказал Рону, что у меня есть племянник, Дорриго Эванс, – не мог бы он выяснить что-то о нем или о его части? Сообщил ему подробности. В общем, вчера он вернулся. Суть в том, Эми, что вести не такие уж добрые.
Эми встала, морщась, и заковыляла к створке окна.
– Да, – продолжал муж, – вовсе не такие уж добрые. Страшные на самом-то деле. Потому-то все и замалчивается. Все очень секретно.
Она стояла у окна, и хотя у ночного воздуха снаружи температура была ниже, чем у того, что внутри, внешний жар все еще казался чем-то жестоким, грозящим бедой. Слух ее улавливал тревожные, едва слышные звуки того, что высыхало, трескалось, разбивалось: трава, дерево и бог знает что еще. Ей было слышно, как далеко в вышине громко выгибается гофрированное железо на крыше, сжимаясь после избытка температуры, вызванного солнцем. Она тяжело оперлась на порезанную ногу, заставляя боль поглубже впиться в нее.
– Страшные? – переспросила Эми Мэлвани. – Что там страшного? Они в плену, это известно. А япошки варвары. Зато они целы.
– С австралийцами, которые в плену в Германии, можно переписываться. У них, коли на то пошло, даже выходные бывают. А вот военнопленные в Азии… ну, тут картина не такая радужная. Никаких вестей, никаких достоверных свидетельств. По-настоящему о них никто словом не обмолвился со времени сдачи Сингапура. Девять месяцев о его части не было ни слуху ни духу. Полагают, что там сгинули тысячи военнопленных.
– Может быть. Только нет никаких доказательств, что Дорриго мертв.
– Сообщили…
– Кто сообщил? Кто это сказал? Кто, Кейт?
– Я… Разведка, полагаю. Я хочу сказать…
– Кто, Кейт?
– Не могу сказать. Зато Рон… в общем, он знает.
– Люди?
– Хорошо устроившиеся люди. Из министерства обороны. – Кейт Мэлвани умолк. Его похожая на маску улыбка, казалось, изображала что-то иное: жалость? неуверенность? ярость? А потом он продолжил с неумолимой силой: – И, по их расчетам, очень немногие из них выживут и расскажут правду об этом.
Эми заметила, что муж бросил свое обыкновение задавать вопрос только для того, чтобы тут же на него и ответить. Он не старался победить в споре. А пытался рассказать ей что-то. Получалось, будто он уже победил.
– Он написал нам, – сказала Эми, но сама услышала, как пронзительно прозвучал ее голос.
– Та открытка?
– Открытка, да. И брат твой, Том, написал, что его семья на Тасмании тоже получила одну после нас. – Голос ее, она это чувствовала, звучит тонко и неубедительно даже для нее самой.
– Открытка, которую он прислал нам, Эми, датирована маем 1942-го, а мы получили ее в ноябре. Это было три месяца назад. Скоро год, как у нас нет ни строчки от него. Ни словечка…
– Да, – произнесла Эми Мэлвани. – Да, да. – Быстро, твердо, словно это как-то доказывало ее правоту, а не рвало ее в клочья.
– Ни слова с тех пор.
– Да, – кивнула Эми Мэлвани. Хоть она еще сильнее налегала на ногу, та на самом деле вовсе не так сильно и болела-то. Привычки и обстоятельств, уверенности и защищенности в браке – теперь ей этого уже не хватало. Она бы ушла от него. Только, уже прокрутив в голове эту горькую мысль, сразу же смешалась. Как? Куда? И на что она станет жить? Открытка, которую его семья получила в декабре, была отправлена в апреле.
– Да, Кейт, – произнесла Эми Мэлвани. – Да, да, да.
Тело ее крутило и шатало, она пыталась ухватиться за слова, чтобы сохранить равновесие. Она не сказала, что написала Дорриго больше сотни писем с тех пор, как они услышали, что он попал в плен. Наверняка, думала Эми Мэлвани, хоть одно, да прорвалось бы.
Еще Рон Джарвис сообщил, что есть сведения из других источников. Нехорошие. Сообщается, что люди в плену – кожа да кости, голодают до смерти.
– В газетах ничего не писали.
– Писали. Зверства. Массовые казни.
– Кейт, это пропаганда, – сказала Эми Мэлвани. – Нас заставляют их возненавидеть. – Она перенесла весь свой вес на порезанную ногу, но едва ощущала боль.
