"Лучшее из лучшего".Компиляция. Книги 1-30 полностью

– У меня бы смелости не хватило, – заметила миссис Хиллкоут.

– Это уж не смелость, – возразила Рини. – Ей поплевать. (Когда Рини заводилась, грамматика ей отказывала.) – По-моему, у нее не все дома. Пошла нагишом плескаться в пруду, с лягушками и рыбками. Я ее встретила, когда она возвращалась. Идет по лужайке в чем мать родила, только полотенце прихватила. Кивнула мне и улыбнулась. Глазом не моргнув.

– Я про это слышала, – сказала миссис Хиллкоут. – Думала, что сплетни. Слишком уж дико.

– Авантюристка, – сказала Рини. – Хочет поймать его на крючок и выпотрошить.

– Что такое авантюристка? Какой крючок? – спросила Лора.

При слове «доска» я вспомнила мокрое белье на ветру. Ничего общего с Каллистой Фицсиммонс.

Военный мемориал вызвал споры не только из-за сплетен про отца и Каллисту. Некоторые в городе считали, что Усталый Солдат на вид слишком подавлен, да и неряшлив: возражали против расстегнутой рубашки. Им хотелось бы видеть нечто триумфальнее, вроде Богини Победы из мемориалов двух городов неподалеку, – ангельские крыла, трепещущие одежды, а в руке трезубец, похожий на вилку для тостов. Еще они хотели надпись «Тем, кто с радостью Высшую Жертву принес».

Но отец не отступился. Надо радоваться, сказал он, что у Солдата есть две руки и две ноги, не говоря уж о голове, а то ведь можно было удариться в реализм, и статуя оказалась бы грудой гниющих органов – в свое время он на такое часто натыкался. Что касается надписи, то никакой радости в жертве нет и никто из солдат не хотел пораньше попасть в Царствие Небесное. Ему самому больше нравилось «Дабы мы не забыли» – подчеркивалось, что нужно, то есть наша забывчивость. Отец сказал: черт возьми, все стали чертовски забывчивыми. Отец редко ругался на публике, и его слова произвели сильное впечатление. Разумеется, сделали, как он сказал, – платил ведь он.

Торговая палата выложила деньги за четыре бронзовые мемориальные плиты с именами павших и названиями битв, в которых они погибли. Члены палаты хотели выгравировать внизу и свои имена, но отец их пристыдил. Военный мемориал – для мертвых, сказал он, а не для тех, кто выжил и тем более нажился на войне. Этих слов ему многие не простили.

Мемориал открыли в ноябре 1928 года, в День поминовения. Несмотря на холод и изморось, собралась толпа. Усталого Солдата водрузили на пирамиду из круглых речных камней – из таких сложен и Авалон; вокруг бронзовых плит – маки, лилии и кленовые листья. Об этом тоже шел спор. Кэлли Фицсиммонс утверждала, что эти унылые цветы слишком старомодны и банальны – другими словами, викторианские, самое страшное ругательство у художников того времени. Ей хотелось чего-то построже и посовременнее. Но остальным цветы понравились, и отец сказал, что порою следует идти на компромисс.

На церемонии играли на волынках. («Хорошо, что на улице», – сказала Рини.) Затем прошла пресвитерианская служба; священник говорил о тех, кто с радостью Высшую Жертву принес, – камень в отцовский огород, ему хотели показать, что он тут не командует и что деньги решают не все; фразу они впихнули. Затем последовали другие речи и другие молитвы – множество речей и молитв: на открытии присутствовали представители всех церквей города. В организационном комитете католиков не было, но католического священника пригласили. Настоял мой отец на том основании, что мертвый протестант ничем не лучше мертвого католика.

Можно и так посмотреть, сказала Рини.

– А еще как можно? – спросила Лора.

Первый венок возложил отец. Мы с Лорой глядели, держась за руки; Рини плакала. Королевский Канадский полк прислал делегацию прямо из лондонских казарм Уолсли, и майор М. К. Грин тоже возложил венок. От кого только не было венков – от Легиона, «Львов», «Сородичей», клуба «Ротари», «Чудаков», ордена оранжистов, «Рыцарей Колумба», Торговой палаты и «Дочерей империи»[1911] – последнюю представляла миссис Уилмер Салливан из «Матерей павших», потерявшая трех сыновей. Пропели «Пребудь со мной»[1912], затем горнист из оркестра скаутов чуть неуверенно сыграл отбой, потом последовали две минуты молчания, и прозвучал оружейный салют отряда милиции. А затем побудка.

Отец стоял, опустив голову; его трясло – от горя или от гнева, трудно сказать. Он надел шинель и армейскую форму и обеими руками в кожаных перчатках опирался на трость.

Кэлли Фицсиммонс тоже пришла, но держалась в тени. Не тот случай, когда художник должен выходить и отвешивать поклоны, сказала она. Вместо обычного наряда на ней были скромный черный пиджак и строгая юбка; шляпа почти целиком скрывала лицо, и все-таки о Кэлли шептались.

Дома Рини сварила нам с Лорой какао, потому что мы продрогли как цуцики. Миссис Хиллкоут тоже не отказалась бы и тоже получила чашку.

– Почему называется мемориал? – спросила Лора.

– Чтобы мы помнили мертвых, – ответила Рини.

– Почему? – не отставала Лора. – Зачем? Им это нравится?

– Это скорее для нас, чем для них, – сказала Рини. – Вырастешь – поймешь.