– Не жуй карандаш, милочка, – говорила она Лоре. – Ты же не мышка. Посмотри, у тебя весь рот зеленый. Это вредно для зубов.
Я читала «Эванджелину»[1915] Генри Уодсуорта Лонгфелло, читала «Сонеты с португальского» Элизабет Барретт Браунинг.
«Как я люблю тебя? Не счесть мне этих «как»[1916]. «Прекрасно!» – вздыхала мисс Вивисекция. Она питала слабость к Элизабет Барретт Браунинг – во всяком случае, насколько ей позволяла унылая натура; а еще к Эмили Полин Джонсон, принцессе могавков:
В воронках опасных – от них бежим[1917].
– Очень волнующе, милочка, – говорила мисс Вивисекция.
А еще я читала лорда Альфреда Теннисона, человека, чье величие, по мнению мисс Вивисекции, уступало разве что Богу.
– А почему она этого хочет? – спросила Лора, обычно не проявлявшая интереса к моей декламации.
– Это любовь, милочка, – ответила мисс Вивисекция. – Безграничная любовь. Оставшаяся без взаимности.
– Почему?
Мисс Вивисекция вздохнула.
– Это стихотворение, милочка, – сказала она. – Его написал лорд Теннисон; думаю, он знал. В стихах не говорится почему. «В прекрасном – правда, в правде – красота. Вот знания земного смысл и суть»[1919].
Лора глянула презрительно и вернулась к раскрашиванию. Я перевернула страницу: я успела проглядеть все стихотворение и знала, что в нем больше ничего не случится.
– Прелестно, милочка, – сказала мисс Вивисекция.
Она восторгалась безграничной любовью, но также и безнадежной печалью.
В библиотеке была еще бабушкина тоненькая книжка в кожаном переплете табачного цвета: Эдвард Фицджеральд. «Рубайят Омара Хайяма»[1921]. (Эдвард Фицджеральд ее не писал и, однако же, значился автором. Как же так? Я не пыталась понять.) Мисс Вивисекция иногда мне ее читала – показывала, как должны звучать стихи:
Она выдыхала первое «О!» – будто ее стукнули в грудь, «тобой» тоже выдыхала. Что волноваться из-за обычного пикника, думала я. Интересно, с чем у них бутерброды?
– Здесь речь идет не просто о вине, милочка, – сказала мисс Вивисекция. – Это таинство причастия.
– Как это верно, – вздыхала мисс Вивисекция.
Она обо всем вздыхала. Она хорошо вписалась в Авалон с его старомодной викторианской роскошью, атмосферой эстетического упадка, утраченного изящества, изнурительной печали. Ее манеры и даже блеклый кашемир подходили к нашим обоям.
Лора читала мало. Зато срисовывала картинки или раскрашивала цветными карандашами черно-белые рисунки в толстых умных книгах о путешествиях или по истории. (Мисс Вивисекция ей разрешала, полагая, что все равно никто не заметит.) У Лоры были странные, но очень четкие представления о цветах: дерево могло быть синим или красным, а небо – розовым или зеленым. Если на картинке был человек, который ей не нравился, она закрашивала ему лицо фиолетовым или темно-серым, стирая черты.
