Откуда у него яблоки, хлеб? Он странно молчалив, когда речь заходит о таких подробностях – что происходит в его жизни без нее? Быть может, он считает, что уронит себя, рассказав ей лишнее. Лишние убогие детали. Может, и прав. (Взять хоть полотна в музеях, где женщины застигнуты в интимные моменты. Спящая нимфа. Сусанна и старцы. Женщина моется, одна нога в жестяном тазу – Ренуар или Дега? И у того и у другого – пышечки. Диана и ее девственницы – когда они еще не видят подсматривающего охотника. И ни одной картины «Мужчина, стирающий носки в раковине».)
Роман развивается на среднем плане. Роман – это когда смотришь в себя сквозь затуманенное окно. Роман – отход от всего: где жизнь ворчит и сопит, роман лишь вздыхает. Хочет ли она большего – его целиком? Всю картину?
Опасность приходит, когда смотришь чересчур близко и видишь чересчур много, когда он распадается, а вместе с ним и ты. И потом вдруг просыпаешься пустой, все кончено – отныне и навсегда. У нее ничего не останется. Она будет обобрана.
Старомодное слово.
На этот раз он не вышел ее встречать. Сказал, так лучше. Пришлось ей проделать весь путь одной. Клочок бумаги с таинственными инструкциями – в ладони под перчаткой, но ей не нужно сверяться. Она кожей чувствует легкое сияние записки – словно фосфоресцирующий циферблат в темноте.
Она представляет, как он представляет себе ее – вот она идет по улице, приближается, все ближе. Нетерпелив, волнуется, не может дождаться? Как и она? Он любит изображать безразличие, будто ему все равно, придет она или нет, но это лишь игра, и не единственная. Например, он больше не курит фабричные сигареты, не может себе позволить. Он сворачивает сигареты сам, такой непристойной на вид розовой резиновой штуковиной, сразу три штуки; потом разрезает их бритвой натрое и складывает в фабричную пачку. Мелкий обман, тщеславные потуги; при мысли о том, что они ему нужны, у нее перехватывает дыхание.
Иногда она приносит ему сигареты, целые пригоршни – щедрый дар, обильный. Таскает их из серебряной шкатулки, что стоит на стеклянном журнальном столике, и набивает ими сумочку. Но не каждый раз. Пусть все время напряженно ждет, пусть будет голоден.
Он лежит на спине, пресыщенный, курит. Если она хочет признаний, то должна услышать их сначала, как проститутка требует деньги вперед. Пусть и скупых признаний.
А после из него приходится тянуть клещами.
Скажи что-нибудь.
Что именно?
Что хочешь.
Скажи, что ты хочешь услышать.
Если скажу, а ты повторишь, я тебе не поверю.
Тогда читай между строк.
Так нет же никаких строк. Ты ничего не говоришь.
Тут он может запеть:
– Как тебе такая строчка? – спрашивает он.
А ты и правда ублюдок.
Никогда ни на что другое не претендовал.
Неудивительно, что приходится обращаться к историям.
У обувной мастерской она поворачивает налево, проходит квартал, затем еще два дома. А вот и «Эксельсиор» – небольшая трехэтажка. Наверное, по мотивам Генри Уодсворта Лонгфелло[1953].
Флажок со странной эмблемой: рыцарь, отринув земные блага, штурмует вершины. Вершины чего? Кабинетного буржуазного пиетизма. Как нелепо, особенно здесь и сейчас.
«Эксельсиор» – красное кирпичное здание, на каждом этаже по четыре окна с коваными балкончиками, больше похожими на карнизы: даже стул поставить некуда. Когда-то дом был на голову выше окрестных, теперь же – приют тех, кто на грани. На одном балконе натянули бельевую веревку; там флагом побежденного полка болтается посеревшая тряпка.
Она идет мимо, на углу переходит дорогу. Останавливается и смотрит вниз, будто что-то прилипло к туфле. Вниз и назад. За спиной никого, никакая машина не ползет. Тучная женщина взбирается по ступенькам на крыльцо, в каждой руке по авоське – словно балласт; двое оборванцев гонятся по тротуару за шелудивой собакой. Мужчин не видно – только три престарелых стервятника на веранде склонились над одной газетой.
Она поворачивает назад; подойдя к «Эксельсиору», ныряет в переулок рядом и быстро идет, стараясь не бежать. Асфальт неровный, слишком высокие каблуки. Не дай бог ногу растянуть. Ей кажется, что здесь, на ярком солнце, она заметнее, хотя окон тут нет. Сердце сильно стучит, ноги подкашиваются. Ее охватывает паника. Почему?
Его там нет, говорит тихий внутренний голос, тихий, сокрушенный голос – печальное воркование тоскующей голубки. Он ушел. Его увели. Ты никогда его больше не увидишь. Никогда. Она чуть не плачет.
Глупо так себя изводить. Но все возможно. Ему исчезнуть легче, чем ей: у нее постоянный адрес, он всегда знает, где ее найти.
Она замирает, поднимает руку и, уткнув нос в надушенный мех, вдыхает уверенность. С задней стороны дома есть металлическая дверь – служебный вход. Она тихонько стучит.
