Как здесь уныло, заметила Уинифред, и как пыльно; на кухне живут мыши – она сама видела мышиный помет – и чешуйницы. Впрочем, к вечеру поездом приедут Мергатройды и еще двое новых слуг, которых недавно взяли в штат, и тогда на борту будет порядок – хотя нет, рассмеялась она, на борту его как раз и не будет. Она имела в виду нашу яхту «Наяда». Ричард как раз осматривал ее в эллинге. Ее должны были отскрести и перекрасить под руководством Рини и Рона Хинкса, но и этого не сделали. Уинифред не понимала, зачем Ричард возится с этим старым корытом – если он действительно хочет плавать, следует затопить эту посудину и купить новую.
– Наверное, он думает, что она дорога как память, – сказала я. – Нам то есть. Мне и Лоре.
– А она вам дорога? – спросила Уинифред с этой своей удивленной улыбочкой.
– Нет, – ответила Лора. – С какой стати? Отец никогда нас на яхту не брал. Только Кэлли Фицсиммонс.
Мы сидели в столовой; хоть длинный стол никуда не делся. Интересно, что Ричард или, точнее, Уинифред решат насчет Тристана и Изольды с их стеклянной старомодной любовью.
– Кэлли Фицсиммонс приходила на похороны, – сказала Лора.
Мы остались одни. Уинифред поднялась наверх, чтобы, как она сказала, освежиться. Она клала на глаза ватные тампоны, смоченные гамамелисом, а лицо мазала дорогой зеленой тиной.
– Да? Ты не говорила.
– Забыла. Рини на нее разозлилась.
– За то, что пришла на похороны?
– За то, что не приходила раньше. Рини была груба. Сказала: «Ну вот, пришла к шапочному разбору».
– Но она ведь Кэлли ненавидела! Терпеть не могла, когда Кэлли приезжала. Считала, что Кэлли потаскушка.
– По-моему, Рини хотела, чтобы Кэлли была еще больше потаскушкой. Кэлли сачковала, недостаточно выкладывалась.
– Как потаскушка?
– Ну, Рини считала, что Кэлли не следовало отступать. И уж конечно, быть рядом, когда отцу стало так трудно. Отвлечь его.
– Рини так и сказала?
– Не этими словами, но смысл понятен.
– А Кэлли?
– Притворилась, что не поняла. А потом делала, что обычно делают на похоронах. Плакала и плела небылицы.
– Какие небылицы? – спросила я.
– Говорила, что, хотя они не всегда сходились в вопросах политики, отец был прекрасным, прекрасным человеком. Рини сказала: «
– Мне кажется, он старался им быть, – сказала я. – Прекрасным человеком.
– Однако из кожи вон не лез, – возразила Лора. – Помнишь, как он говорил? Что мы
– Он старался, как мог, – сказала я.
– Помнишь, как он на Рождество вырядился Санта-Клаусом? Перед маминой смертью. Мне тогда было пять лет.
– Да. Вот я и говорю. Он старался.
– Это ужас был, – сказала Лора. – Я вообще терпеть не могу такие сюрпризы.
Нас попросили подождать в гардеробной. Двойные двери завесили тонкими шторами, чтобы мы не подглядывали в вестибюль с камином, по-старинному; там поставили елку. Мы устроились на канапе под вытянутым зеркалом. На длинной вешалке висели шубы – папина шуба, мамина шуба, а над ними шляпы: мамины с большими перьями, отцовские – с маленькими. Пахло резиновыми галошами, свежей сосновой смолой и кедром от гирлянд на балясинах парадной лестницы, воском от нагретого паркета – все время топилась печь, в батареях что-то шипело и бряцало. От подоконника тянуло сквозняком; безжалостно, бодряще пахло снегом.
В комнате горела одна лампочка под желтым шелковым абажуром. В стеклянных дверях я видела наши отражения – синие бархатные платья, кружевные воротнички, бледные личики, светлые волосы с прямым пробором, незагорелые руки на коленях. Белые носки, черные туфли. Нас учили сидеть, скрестив ноги – только не нога на ногу, – так мы и сидели. Зеркало словно надувалось из наших голов большим стеклянным пузырем. Я слышала наше дыхание, вдох – выдох, вздохи ожидания. Казалось, будто дышит кто-то другой, большой и невидимый, кто прячется в складки одежды.
Неожиданно двери распахнулись. На пороге стоял мужчина в красном – настоящий великан. Яркое пламя прорезало ночной мрак за его спиной. Его лицо застилал дым. Голова в огне. Мужчина качнулся вперед, расставив руки. Он гикал или кричал.
На мгновение я оцепенела, но потом сообразила, что это: я была уже достаточно большой. Эти звуки – вовсе не крики, а смех. Просто отец переоделся Санта-Клаусом, и он вовсе не горел – просто у него за спиной сияла елка, просто он нацепил на голову горящую гирлянду. Отец надел вывернутый наизнанку красный парчовый халат и приклеил бороду из ваты.
Мама часто говорила, что отец не знает своей силы; он и правда не знал, насколько больше остальных. Понятия не имел, насколько страшным может показаться. Лору он определенно испугал.
– Ты все кричала и кричала, – сказала я. – Не поняла, что он притворяется.
– Все было гораздо хуже, – ответила Лора. – Я подумала, что он притворяется все остальное время.
– То есть?
– На самом деле он такой и был, – терпеливо объяснила Лора. – Горел внутри. Всегда.
