Устав от мрачных скитаний ночи, я утром проспала. Ноги отекли, словно я прошла большой путь по жесткой земле; голова тяжелая, как пивной котел. Разбудила меня Майра, барабанившая в дверь.
– Проснись и пой! – пропела она сама в прорезь для писем.
Я из вредности не отозвалась. Пусть подумает, что я умерла – во сне отдала Богу душу. Могу поклясться, она уже прикидывает, в каком цветастом ситце положить меня в гроб и что подавать на приеме после похорон. Будет прием, а не бдения над гробом, никакого варварства. Над гробом бодрствуют, чтобы удостовериться, не бодрствует ли покойник: лучше убедиться, что мертвец действительно мертв, а уж потом махать над ним лопатой.
Я улыбнулась, но тут вспомнила, что у Майры есть ключ. Решила было натянуть простыню на лицо, чтобы подарить ей хоть мгновение сладостного испуга, но передумала. Я села в постели, спустила ноги и натянула халат.
– Придержи коней! – крикнула я вниз.
Но Майра уже вошла вместе с
– Ну вот, – сказала Майра, когда
Майра принесла мне очередную безделицу из «Пряничного домика»: изумрудно-зеленый горшочек для крокусов в форме девичьей головки – застенчивая улыбка, край чуть-чуть сколот. Ростки крокусов должны пробиться сквозь дырки в голове и явиться
Неисповедимы пути Господни, говаривала Рини. Может, Майра приставлена ко мне ангелом-хранителем? Или, напротив, знакомит меня с порядками в чистилище? И как различать?
На второй день в Авалоне мы с Лорой пошли навестить Рини. Узнать, где она живет, не составило труда: все в городе знали. Во всяком случае, знали в кафе «У Бетти»: Рини теперь работала там три дня в неделю. Мы не сказали Ричарду и Уинифред, куда идем: зачем дразнить гусей, за завтраком и без того атмосфера гнетущая. Запретить они не могли, но легкое презрение нам было гарантировано.
Мы прихватили игрушечного медвежонка, купленного мною в Торонто для Рининой дочурки. Не очень милый медвежонок – твердый, жесткий и туго набитый. Напоминал мелкого чиновника – точнее, чиновника тех времен. Не знаю, как они сейчас выглядят. Наверняка джинсы носят.
Рини с мужем жили в доме для фабричных: известняковом, двухэтажном, островерхом, с верандой и удобствами в садике, в углу. Я теперь живу неподалеку. Телефона у них не было, и мы не могли предупредить Рини. Открыв дверь и увидев нас обеих на пороге, она широко заулыбалась, а потом расплакалась. Лора тут же последовала ее примеру. Я стояла с медвежонком в руках, чувствуя себя лишней, поскольку не плакала.
– Слава богу, – сказала Рини. – Заходите, гляньте на малышку.
Мы прошли по устланному линолеумом коридору на кухню. Рини выкрасила ее белым и повесила желтые шторы – того же оттенка, что в Авалоне. Я заметила набор жестяных коробок, тоже белых с желтыми буквами: мука, сахар, кофе, чай. Я понимала, что все это Рини сделала своими руками. И буквы на коробках, и шторы, и все остальное. У нее были золотые руки.
Малышка – это ты, Майра, здесь ты тоже появляешься в моей истории – лежала в ивовой бельевой корзине, глядя на нас круглыми немигающими глазенками – синее, чем обычно у младенцев. Как и все младенцы, она походила на непропеченный пудинг.
Рини заставила нас выпить чаю. Теперь мы уже юные леди, сказала она, можем пить настоящий чай, а не молоко с чуточкой заварки, как раньше. Рини поправилась; руки, прежде такие сильные и крепкие, чуть подрагивали, а идя к печке, она едва не переваливалась. Кисти стали пухлыми, с ямочками.
– Привыкаешь есть за двоих, а потом никак не отвыкнешь, – сказала она. – Видите обручальное кольцо? Снимается только вместе с пальцем. Придется и в могилу с ним лечь. – Это она произнесла с некоторым самодовольством.
Тут завозилась девочка. Рини взяла ее, посадила на колени и почти с вызовом посмотрела на нас через стол. Этот стол (простой, узкий, покрытый клеенкой в желтых тюльпанах) был как зияющая пропасть – по одну сторону сидели мы, а по другую, бесконечно далеко, ни о чем не жалея, – Рини с младенцем.
О чем жалея? Что покинула нас. Так я это чувствовала.
