Она станет питаться только яблоками и крекерами, чаем и молоком. Солониной и бобами. Когда получится, яичницей и еще тостами в кафе на углу, где завтракают разносчики газет и те, что пьяны спозаранку. И ветераны, с каждым месяцем их все больше – безруких, безногих, без глаз, без ушей. Ей захочется с ними поговорить, но она не станет: ее интерес, конечно, поймут превратно. Как всегда, слову помешает ее тело. Придется подслушивать.
Разговоры в кафе будут крутиться вокруг конца войны – все считают, что он близок. Это лишь вопрос времени, будут говорить они, скоро наши парни вернутся. Мужчины не знакомы друг с другом, но все равно беседуют: грядущая победа развязывает языки. В воздухе витает новое чувство – оптимизм вперемешку со страхом. Корабль приплывет со дня на день, но кто на нем вернется?
Ее квартирка будет над бакалеей – с кухонькой и крохотной ванной. Она купит какое-нибудь растение – бегонию или папоротник. Не забудет поливать, и оно не погибнет. Бакалейщица, темноволосая пышная женщина, отнесется по-матерински, будет заставлять ее есть, говорить про худобу и рассказывать, как лечить бронхит. Может, гречанка; гречанка или что-то в этом роде, у нее большие руки, прямой пробор, пучок на затылке. Муж и сын за океаном, их фотографии в деревянной крашеной рамке стоят у кассы.
Обе – она и эта женщина – все время будут прислушиваться: шаги, телефонный звонок, стук в дверь. От этого плохо спится, они станут обсуждать средства от бессонницы. Время от времени женщина мимоходом сунет ей в руку яблоко или кислый зеленый леденец из стеклянной банки на прилавке. Эти дары утешат больше, чем скидка.
Как он узнает, где обрести ее вновь? Теперь, когда она сожгла мосты. Он узнает. Как-нибудь узнает, потому что все путешествия заканчиваются встречей влюбленных. Должны. Обязаны.
Она сошьет шторы на окна, желтые – канареечные или цвета яичного желтка. Радостные, как солнечный свет. Не важно, что она не умеет шить, – бакалейщица поможет. Накрахмалит и повесит шторы. На коленях, с веником в руках, выметет из-под раковины дохлых мух и мышиный помет. Заново покрасит найденные у старьевщика банки и напишет по трафарету: «Чай», «Кофе», «Сахар», «Мука». И при этом будет напевать. Купит новое полотенце, целую кипу новых полотенец. И простыни – это важно, – и наволочки. Станет подолгу причесываться.
Вот такими приятными вещами она будет заниматься, ожидая его.
Она купит радио, подержанный жестяной приемничек, в ломбарде, будет слушать новости, чтобы всегда быть в курсе. И еще у нее будет телефон, он ей надолго понадобится, хотя никто ей не позвонит – пока не позвонит. Порой она будет поднимать трубку – послушать гудок. Или голоса на спаренной линии. В основном женские: кулинарные рецепты, погода, покупки, дети и отсутствующие мужчины.
Но конечно, ничего этого не происходит. Или происходит, только этого не видно. Происходит в другом измерении.
Телеграмму принес, как обычно, мужчина в темной форме, с лицом, на котором ни намека на радостные вести. Их, когда берут на работу, учат такой гримасе – отстраненной и скорбной, точно темный пустой колокол. Точно закрытый гроб.
Телеграмма пришла в желтом конверте с прозрачным окошечком, и говорилось в ней то же, что обычно в них говорится, – словами, что доносятся издалека, словно их произносит незнакомец, незваный гость, стоящий в дальнем углу длинной пустой комнаты. Слов немного, но все отчетливы и внятны:
Это что? Кто это такой, говорит она. Ах да. Тот человек. Но почему прислали мне? Я вряд ли его ближайшая родственница!
Родственница, говорит кто-то из них. А у него есть родственники? Имели в виду сострить.
Она смеется. Я тут ни при чем. Она комкает телеграмму, не сомневаясь, что они уже тайком прочли, прежде чем отдать ей. Они читают всю почту; это само собой разумеется. Она садится, слишком резко. Простите, говорит она. Мне как-то не по себе.
Вот возьми. Это тебя взбодрит. Выпей – будет лучше.
Спасибо. Я тут ни при чем, но все равно шок. Прямо дрожь пробирает. Она ежится.
Успокойся. Ты как-то побледнела. Не принимай близко к сердцу.
Может, это ошибка. Может, перепутали адрес.
Вполне. А может, он это сам подстроил. Пошутил, так сказать. Парень со странностями, насколько я помню.
Это мягко сказано. Какая гнусность! Будь он жив, ты могла бы в суд на него подать.
Наверное, хотел, чтобы ты угрызалась. Это на них похоже. Все завистливы. Собаки на сене. Не переживай.
Как ни посмотри, ничего хорошего.
Хорошего? Что тут может быть хорошего? В нем никогда не было ничего
Пожалуй, надо написать его начальнику. Пусть объяснится.
А он-то откуда знает? Не он посылал телеграмму, а какой-то местный мелкий чин. Они берут адреса из документов. Тебе скажут, что вышла путаница – и не первый раз, насколько я знаю.
В любом случае не стоит суетиться. Это привлечет к тебе внимание, а ты все равно не узнаешь, зачем он это сделал.
