— Дай мне немного времени, пусть распустится, пусть перебесится, потому что, мне кажется, он соскучился не только по спагетти, а прежде всего, по нормальной девке. Вот тогда я скажу тебе, что я о нем думаю.
Нудила, как мы окрестили Пьеро, стал опекать Франческо, который получил у нас прозвище Римлянина. Среди моих друзей, вращавшихся среди столиков различных кафе, Франческо Рубироза был единственным человеком, который посвящал развлечениям, т. е. женщинам, только ночи. А днем он переходил от антиквара к антиквару, чтобы пристроить бронзу эпохи Возрождения своего дядюшки.
Поначалу я ничего не знал об этой бронзе и много лет считал, что речь, действительно, идет о XV веке, о Риччо, Роккатальята и других, чьих имен я не помню, а узнал только потому, что о них говорил мне Римлянин. Однажды, возвращаясь из Флоренции от родственника, у которого там была небольшая гостиница, я, благодаря болтливости и бестактности некоторых участников Биеннале антиквариата во Флоренции, узнал, что бронза дядюшки моего друга была полностью поддельной. Речь шла о почти превосходных копиях, выдаваемых за оригиналы и имевших хождение среди антикваров. Когда разговор заходил о старом Самуэле Рубироза, многие иронически намекали на «дипломированную литейную». Хотя жизнь и приучила меня к разного рода обманам, я удивился. Я знал Франческо много лет и считал, что он неспособен на бесчестный поступок. Со временем я убедился, что это был настоящий человек, а не quaquaraqua[25]. Я был свидетелем того, как он страдал от любви к одной женщине. Возможно, я даже не способен на такое чувство. Еще в самом начале его связи с Николь я боялся, что он окончательно расклеится. К счастью, мои опасения не подтвердились.
Он познакомился с Николь в «Белом шаре», ночном клубе со стриптизом и бесплатными билетами для студентов, которые заходили туда иногда, обязательно в час открытия, чтобы создать у постоянных клиентов впечатление постоянного оживления в зале. Прямоугольная эстрада была чуть приподнята к центру зала и проходила как раз между двумя рядами столиков. Лучшие места были с короткой стороны прямоугольника. Мы, естественно, располагались за одним из первых столиков у начала подмостков.
В тот вечер там были: я с очередной девочкой, миленькой француженкой, которую мы прозвали Куриной гузкой, потому что у нее была задорная попка с небольшим отлетом; Пьеро с бесцветной немочкой, очень в него влюбленной, к которой он относился снисходительно; Франческо и Сортир — еще один из нашей компании, прозванный так потому, что, стоило ему открыть рот, из него выплескивался поток непристойностей. Казалось, он был постоянно на взводе. Сам он был генуэзец и — как ни странно — хорошего происхождения, а не завсегдатай каких-нибудь темных переулков неподалеку от виа Прэ, где вульгарность и пошлость — дело привычное. Как раз наоборот. Но, поскольку он был маленького роста и невидной наружности, с чересчур длинным, словно утомленным лицом и маленькими запавшими глазками, настоящим человеком он чувствовал себя только тогда, когда поднимал скандал. Изрыгая потоки брани, он закуривал сигару, которая была длиннее его физиономии.
Помню, что в кордебалете была одна маленькая девица, имевшая привычку во время танца ударять кого-либо из лжеклиентов за первыми столиками искусственной картонной трубой или еще каким-нибудь подобным предметом по голове. Нам надо было постараться избежать этих ударов, особенно тех, о которых объявлялось заранее или тех, что сопровождались воинственными криками. Если кто-либо не успевал избежать удара, всеобщее веселье клиентов делало его посмешищем зала, а девица старалась, работала ловко и вкладывала в удары массу энергии.
За столиком неподалеку сидела молодая пара и рядом с ними — большеглазая брюнетка. Ее красивые чувственные губы приоткрывались в улыбке всякий раз, когда девице из кордебалета удавалась ее шутка.
Вдруг я заметил, что Франческо уставился на нее, как загипнотизированный.
В перерывах между номерами помост сцены превращался в обычную танцплощадку. Тут можно было повальсировать или отдаться томному слоу.
— Эй, Римлянин, смотри не прорви портки в опасном месте, пока ты смотришь на брюнетку! — крикнул Сортир.
— Кончай, Сортир, а то твой поганый язык заставит девочку сбежать, — сказал Франческо, пересек танцплощадку и пригласил брюнетку на танец.
Они танцевали весь вечер в перерывах между номерами до тех пор, пока она не ушла со своими друзьями. Но я уже чувствовал, что игра сыграна, карты смешаны, а моему другу выпадет пиковый туз. Ее звали Николь Субис. Жила она на бульваре Порт-Рояль, и была она тем, кого в свое время мы называли дешевками, а более дипломатично, по-французски allumeuse[26]. Но Франческо этого не видел и ничего такого о ней не думал. Он отдал бы ей и деньги, отложенные на похороны родителей, познал город мертвых и занялся бы бальзамированием трупов, прежде, чем прозреть. В общем, он мог бы страдать, как побитый до крови пес, выброшенный на двор в разгар зимы, лишь бы потом «увидеть звезды».
