— Не знаю, как тебя и благодарить. Думаю, верну через два месяца.
Всякий раз, когда Франческо представлялась возможность помочь соотечественнику, он охотно это делал, но в случае с Сиракузой веселился от всей души. Всякий раз, когда маленький Джанни из Бари начинал перебирать четки своих вопросов по поводу здоровья родственников своего друга, Римлянин вдруг застывал в картинном изумлении.
— Джанни, как ты мог забыть мою матушку? — упрекал он Сиракузу.
— Ах, да. Извини. Извини меня, пожалуйста.
Однако с годами эти шуточки стали нас утомлять, поэтому на втором вопросе мы грубо его обрывали:
— Сиракуза, не будь засранцем. Говори сразу, сколько тебе надо?
На что маленький Джанни, делая вид, что его оскорбили, отвечал:
— Прошу вас, минуточку, давайте все по порядку. Ведь не звери же мы. Все в свое время, — и невозмутимо продолжал свой инквизиторский репертуар с того самого вопроса, на котором его остановили.
За десять лет (насчет мелких сумм он никогда не беспокоил Франческо) мы раз сто обозвали его засранцем. И ничего с ним нельзя было поделать: он занимал деньги только после того, как справится о состоянии здоровья всех ваших родственников.
Он был заядлым полемистом и хотел побеждать в каждой дискуссии. Начинал он обычно так: «Извини меня, Джузеппе, но я хотел бы напомнить… Прошу, Франческо, скажи… скажи же… Извини меня, Джулио, не хотелось бы задевать твое самолюбие, но аргументация Сортира безупречна».
В качестве банкира он предпочитал Франческо Рубирозу, а в качестве консультанта по работе и советчика — Джузеппе Примаверу. Понять это более чем легко, поскольку только настоящий сквалыга может давать советы более мелкому, а Примавера питал по отношению к Джанни отцовские чувства и выставлял их напоказ. Прежде всего, потому, что он был на три года старше Джанни, а кроме того терпеливо его слушал и даже отказывался от полемики, когда речь заходила о возможностях сделать карьеру в ОЭСР. Затем, будучи не меньшим сквалыжником, Джузеппе видел в Джанни распущенного сынка, мота, которому следует внушить чувство ответственности и, особенно, понимание значения капитала, не марксова, а собственного.
Все это время Франческо показывался редко. Он был полностью поглощен любовью к Николь, которая оказалась в интересном положении. Об обычном аборте, который делают на втором или третьем месяце беременности, не могло быть и речи, потому что Николь заметила все лишь на четвертом, а до этого у нее все было нормально с месячными. Врачи утверждают, что подобные вещи, хоть и не очень часто, происходят.
Мой бедный друг Франческо серьезно влип. Николь, с врожденной способностью женщин к приспособленчеству, сделалась еще более мягкой, податливой, влюбленной, вела себя, как покорная рабыня. Ничего сверхъестественного в этом не было. Ее подстегивали два обстоятельства: невозможность сделать аборт (в то время, к тому же, эти операции во Франции были запрещены, стоили невероятно дорого и осуществлялись подпольно), а с другой — желание выйти замуж.
И вот эта нахалка, уверенная, что Римлянин уже полностью у нее в руках, совершила фатальную ошибку. Она повела его посоветоваться с известным парижским адвокатом, любовницей которого была, но надеялась стать и его женой. Франческо она сказала, что речь шла о старом друге семьи, у которого когда-то был флирт с ее сестрой, что это известный «король адвокатов» — представитель высших кругов, который благодаря своим широчайшим связям и влиянию найдет способ избавить их от неприятностей. Николь очень хотела выйти замуж, но ей очень не хотелось огорчать отца, старого вояку-расиста, участника африканской и алжирской войны, который вышвырнул из дома свою старшую дочь Фернанду за то, что она осмелилась влюбиться в одного негритянского дипломата, забеременела и вышла за него замуж. Николь ни в коей мере не желала, чтобы Римлянин женился из-за ребенка. Я тоже старался убедить его, что после всех примиряющей женитьбы у нее все равно останется сомнение, не стала ли она синьорой Рубирозой не по любви, а в силу обстоятельств. К тому же, старый папа-милитарист, будучи добрым французом, терпеть не мог иностранцев, и чтобы завоевать его благосклонность итальянцу, кандидату в мужья для его второй и самой любимой дочери, надо было постараться войти в эту семью дипломатичнее профессионального негра-дипломата, провалившего дипломатическую миссию из-за незнания законов стратегического отступления, одинаково важных как в дипломатии, так и в любви.
