Ме-е-едленно, прислушиваясь к ее дыханию и отслеживая попытки сопротивления, приподнял одну ногу, поставил на свое колено, еле касаясь, подушечками пальцев прошелся по своду изящной стопы. Так, прекрасно — мои друзья мурашечки побежали вверх, вверх, туда, куда я пока не поднимал взгляда. Подниму — и прощай план, на мою выдержку рассчитывать сложно — уж слишком хороши в этой позиции округлые коленки, которые умеют так крепко сжимать мою поясницу, слишком маняще подрагивают мускулы внутренней поверхности бедер, и я знаю, помню, что эта нетерпеливая дрожь означает.
— М… Марк… — Ну вот, уже и заикаемся, да, Белоснежка?
— Я. — Медленно-медленно, круг за кругом по гладкой коже, весь обратившись только в слух и обоняние, глаза скромно потуплены. Ладно, к скромности это не имеет отношения, только к истончившейся в ноль выдержке.
— Не нужно этого. — А чего же шепотом, Белоснежка?
— Кому?
И первый раз, легонечко коснулся губами ее колена. Полина вздрогнула, будто я ее обжег, и резко вдохнула.
— Так кому не нужно? — Прикосновение чуть ощутимее, еще не попробовал ее кожу на вкус, только предвкушение для меня и приманка для моей рыбки.
— А? — рассеянно посмотрела она на меня и поджала пальцы на ноге на моем колене. — Вот этого, Марк.
— Этого? — Потерся губами о кожу на внутренней стороне бедра, добившись нового прерывистого вдоха, на который мой член отозвался одобрительным киванием. Пр-р-равильно все делаешь, старший брат, пр-р-равильно!
— По… понимаешь ты, о чем я, Зарицкий, о-о-ох! — Влажный поцелуй еще немножко выше вырвал-таки долгожданный стон.
— Последнее не очень расслышал, — пробормотал в ее кожу, уже смело скользнув по ногам ладонями под ткань и облапав ее задницу. Да обкончаться можно, как же кайфово! — М-м-м!
— Марк! — вскрикнула Полина хрипло и практически отчаянно, когда я послал уже к хренам все эти охотничьи подкрадывания, уткнулся лицом в низ ее задрожавшего живота и шумно выдохнул.
Сжал ее ягодицы, вдавливаясь ртом между ног, позволяя тонкой белой преграде промокнуть от ее влаги и моего разгоряченного дыхания. Прикусил самую малость, чтобы только добить, и Полина выгнулась у стены, открываясь для меня окончательно. Глухое «Бум!» об пол возвестило о моей победе над коварным членоимитатором и сработало как выстрел стартового пистолета прямиком в моей черепушке. Отпихнув носом лен со своего пути, приник ртом к ее жарким нижним губам, целуя жадно, совсем не думая о технике пока, только утоляя свою жажду по ее пряному запаху и уносящему крышу вкусу. Полина застонала в голос, запуская пальцы мне в волосы. Вцепилась без всякой жалости, обжигая легкой болью и подхлестывая мое и без того свирепствующее на грани садизма возбуждение.
— Марк-Марк-Марк… — И каждый рваный выдох шарах-шарах-шарах по моему разуму напрямую, разнося его в клочья. — О-о-ох, Ма-а-арк!
Ну все, теперь мне, мое, немедленно, сейчас, пока вся еще трепещет в моем хищном захвате. Вскочил, удерживая за талию, не позволяя осесть на ослабевших ногах. Дернул ворот рубашки, разрывая ткань и обнажая грудь. Втянул в рот сосок, царапнув его зубами. Не ласка — охренеть как не до них — это уже мне, мне не нажраться, так хоть перехватить, надкусить. Полина хватнула воздух судорожно, взвиваясь на цыпочки. Прости, исправлюсь или нет, но надо, надо мне, я оголодал до бешенства. Отпустив ее плоть с громким и таким пошлым хлюпаньем, что сейчас слаще любой музыки, развернул Белоснежку лицом к стене.
— Давай-давай, рыбка моя, сил нет моих, — просипел, давясь словами, прогибая ее и направляя себя в обжигающую тесноту. Толкнулся, вошел только, и глаза зажмурил, хрипя, как астматик, от ослепивших ощущений. Замер, уткнувшись перекошенной мордой в волосы на затылке Полины, пережидая чуток. Подкатило же к самому краю, шелохнусь — и все: фонтан, позор, а мне бы еще в ней побыть.
Вот оно, то самое, без чего мне было дышать тяжко, будто в воздухе разреженном на высоте. И только сейчас взахлеб, полной грудью, дурея от бьющего в мозг кислорода. Полина подо мной, навалившемся совсем не аккуратно, дрожала и всхлипывала, сжимая мой ошалевший от счастья истосковавшийся по ее жаре член, меня аж дергало от каждого этого спазма.
— Тише-тише, дай мне секундочку, — бормотал, сам не соображая что, сжимая ее бедра и целуя плечо. — Убьешь меня… Реально, бля, прикончишь…
— Марк… Ну же! — И не думая меня послушать, подалась Белоснежка назад, насаживаясь сильнее.
И это было последней каплей. Как зверь дикий, я впился зубами в ее плечо, замолотив бедрами остервенело, вгоняя себя под самый корень, но все равно мало-мало-мало! Я в тебя весь влезть умираю, как хочу. Влезть и остаться. И остался, кончив так, будто наизнанку вывернулся.
— За… Зарицкий!!!! Ты что натворил?! — сорванным голосом спросила Полина, едва нас немного перестало мотылять на девятибалльных волнах общего оргазма. — Ты что, гад такой, сделал?
Да уж, после моего воздержания сложно было не заметить, сколько из меня вылилось. Впору уже сознание терять от обезвоживания, честно.
— Правильнее будет спросить, чего не сделал, — выдавил я.
