Вот он — твой наркотик, твой порок, твоя самая большая слабость. Ты только запах вдохнула, в глаза глянула и поплыла, как восковая свеча, закатившаяся в щель между дверцей и стенками духовки. Поплыла, растаяла, потекла липкой горячей лужицей — ароматной, обжигающей, дурманящей голову и мысли.
Сколько, говоришь, продержалась? Почти месяц? Типа три с лишком недели? Или это была вечность? Унылая, депрессивная, наполненная ненужной суетой и пустыми хлопотами и заботами вечность, в которой ты пыталась удержаться на плаву, цепляясь за воспоминания о нем, о его руках, о его губах, требовательных поцелуях и таких мощных, стремительных, таких восхитительных толчках внутри твоего тела?
Ты медитировала на бледную силиконовую копию его члена, как какая-то долбаная сектантка, разговаривала с ней, как с единственным понимающим тебя собеседником. И при этом уверяла себя, что все позади? Что ты уже перевернула ту страницу, забыла, плюнула и растерла?
Ха!
Триста тридцать три раза «ха»!
Возможно, если бы вы никогда в жизни не пересеклись, твой план по стиранию из памяти тех сумасшедших ночей и дней на сумасшедших островах и осуществился бы. Постепенно. Через то же десятилетие, возможно. Каким-то чудом, возможно. А так…
Черт!
Я очень и очень сомневаюсь, что бывший наркоман устоит перед соблазном потянуться за шприцем, если тот вдруг обнимет его, прикоснется губами к ногам, посмотрит вот так — снизу вверх — потемневшими от дикого желания глазами, из ярко-голубых ставших сизо-серыми, как питерское небо в октябре.
«Не судите, и да не судимы будете…».
Сейчас я как никогда понимала всех этих несчастных, что проигрывают в борьбе со своими пороками. Потому что примерила на себя их шкуру.
Зарицкий, какими бы словами я его ни кляла, какими эпитетами ни награждала, с первого раза стал моей зависимостью. И бороться с ней я могла. И успешно. Ровно до того момента, как он оказывался рядом. Можно худеть и не жрать сладкое, когда в холодильнике мышь повесилась, но если твои полки забиты вареньем, печеньем, халвой и шоколадом, то даже жутчайшая пищевая аллергия на эти продукты не остановит сладкоежку от смакования собственной погибели.
Да. Вот верное слово.
Погибель.
«Он был прекрасен, как смертный грех. Порочен. Адски притягателен. И смертельно опасен для нее. Опасен тем, что при взгляде на это поджарое, загорелое мужское тело она чувствовала, что разум мутится, во рту становится сухо, а руки дрожат от желания немедленно прикоснуться к этой восхитительно горячей бархатной коже плоти, с готовностью отзывающейся на ее прикосновения…».
— Ты опять что-то бормочешь, Белоснежка, — прошептал мне прямо в ухо тот, о ком мне так легко писалось последние недели. Чувствую, как только он уедет — если смогу его вытолкать — засяду писать второй роман.
— Я проговариваю вслух пункты плана по твоему убийству, — в полудреме пробормотала я.
— Давай погромче, чтобы я тоже слышал. Может, подскажу что-то ценное.
— Предложишь максимально болезненный вариант?
— Так ты убивать собираешься или сперва помучить?
— Тебе как хочется? Быстро и безболезненно? Или медленно и мучительно?
— А что, хочешь сказать, мои желания тоже будут учитываться? Тогда я остановился бы на медленно и безболезненно. Чтобы ты могла мучить и мучить в свое удовольствие. Лет пятьдесят хотя бы.
— Лучше бы подсказал, как расчленить с наименьшими хлопотами.
— Кстати о членении, — встрепенулся Марк, подгребая меня под себя и придавливая для надежности тяжелым мужским бедром. — Не то чтобы я не хотел знать, насколько часто и как именно ты использовала эту полупрозрачную хре… э-э-э… штуку, но прямо сейчас меня больше интересует, зачем ты ее засунула под рубашку, когда я пришел?
В ответ я только хмыкнула. Зачем, зачем… За надом.
Думала, что мой «куратор трезвости» поможет устоять перед твоей наглостью, напором, опалившим вмиг до закипевшей в венах крови жаром страсти. Прямо сейчас, чувствуя на талии твердую до жесткости хватку, почти физически ощущая на коже требовательный взгляд, я понимала, что безнадежно запуталась в сетях собственных желаний и проигрываю им. Каким бы избитым я ни считала штамп о предательстве тела, именно это и происходило сейчас со мной. И даже моя злость за то, что Марк вздумал с какого-то перепугу практиковать небезопасный секс, не помогла воспротивиться второму раунду. Да, я поорала и постучала ладошкой о его тупую блондинистую голову, да только руку ушибла и голос слегка осип — и не факт, что именно от этих криков. Рядом с Зарицким я всегда звучала не так, как в обыденной жизни — хрипло, призывно, как кошка, что бесстыдно задирает хвост, подставляясь под ласки.
