Пока Рита надевала халат в спальне, Маша громко высказывала свое возмущение: почему к ней не идут немедленно? Но когда Рита наконец вошла в детскую, она обрадовалась, сразу же перестала возмущаться и засмеялась.
Маша смеется и фыркает, пока Рита ее умывает, сквозь шум воды слышно, как Митя идет в кухню, запах горячего хлеба разносится по квартире, это он тостер включил…
Она в самом деле не предполагала, что все это может быть счастьем. По отдельности у нее все это бывало – правда, в разные периоды жизни, – и запах жареного хлеба в утренней тишине квартиры, и Машин смех, и шаги мужчины в кухне. И в общем-то, она могла представить все это вместе, достаточно у нее было воображения, чтобы соединить разные моменты, разные элементы своей жизни. Но вот чего она представить не могла – что соединение этих элементов является счастьем.
А сейчас – явилось. И это явление счастья поразило ее своей очевидностью даже больше, чем неожиданностью.
Как только Рита поставила Машу на пол, та сразу побежала в кухню. Пробежала, правда, недалеко – шлепнулась и поползла со скоростью радиоуправляемой собачки. Рита недавно обнаружила такую среди ее игрушек, и Эльмира сказала, что собачку принес Дмитрий Алексеевич.
Убирая Машину пижаму в стиральную машину, Рита слушала, как они с Митей в кухне говорят что-то друг другу. Может, каждый рассказывает, как прошла его ночь. Нет, Митя вряд ли рассказывает об этом ребенку, потому что… Понятно, почему. А Маша, наверное, и не помнит, что была в больнице, они ведь привезли ее оттуда спящей.
Когда Рита пришла в кухню, Маша уже сидела в своем стульчике и ела кашу. Одну ложку она старательно отправляла себе в рот и размазывала по щекам сама, две следующие ложки скармливал ей Митя.
– Когда ты успел кашу сварить? – удивилась Рита.
Он пожал плечами.
– Овсяные хлопья варятся три минуты.
Что-то ей не понравилось в его голосе. Как-то слишком холодно он это произнес.
«Я преувеличиваю, – подумала она. – Преувеличение собственных ожиданий. Из-за этого самый обыкновенный его тон кажется мне преуменьшенным».
Митя отправил Маше в рот последнюю ложку овсянки.
– Перемазалась, – сказал он. – Вымоешь ее?
– А ты? – спросила Рита.
– Мне надо идти.
Он произнес это тем самым обыкновенным тоном, о котором она только что подумала.
На нее словно ведро воды вылили.
Рита чуть не спросила, куда ему надо идти, но сумела удержать себя от этого вопроса.
– Да, я ее умою, – ответила она.
Митя встал из-за стола. Маша заулыбалась, схватила его за палец и что-то сказала с такими интонациями, что можно было разобрать смысл ее слов, хотя состояли они лишь из смешного набора букв. Последняя интонация была вопросительная. Рите показалось, что Митя понял Машин вопрос и сейчас ей ответит.
Он и ответил – улыбнулся и поцеловал Машу в макушку. Его улыбка не выглядела веселой.
Для Риты происходящее было тем болезненнее, чем неожиданнее. Но что все это для него? Она не понимала.
– Ты…
«Ты придешь?» – чуть не спросила она, пока он шел к кухонной двери.
Но опять удержалась от вопроса.
– Что? – спросил он, обернувшись.
– Ничего.
Он двадцать пять лет был ей чужим человеком, и это если еще считать учебу в одном классе хоть какой-то близостью. Он не стал ей родным после того, как она от него забеременела. Он почти год не становился ей родным после того, как она от него родила. И что значат какие-то минуты секса, даже очень долгие минуты, даже очень… захватывающие? Рита прекрасно знала цену подобным вещам. Вброс в кровь адреналина – нет, кажется, серотонина, но это не имеет значения, – а потом угасание удовольствия, которое у одного из партнеров происходит быстрее, у другого медленнее, но это не имеет значения тоже.
Как она могла принять эти адреналиновые минуты за счастье, вообще за что-то способное длиться?
Митя вышел из кухни. Открылась и, резко щелкнув замком, закрылась за ним входная дверь.
– Мама! – сказала Маша, указывая на дверь. – Папа!
Рита вздрогнула. Эльмира, что ли, научила ее, что он папа? Или он сам? Да какая, в сущности, разница? Если сам, то это не означает ничего такого, чего не было прежде. Он и не отказывался от Маши, он сам захотел с ней видеться.
«Непонятно почему, кстати. – Рита вспомнила, как бесстрастно он произнес, что ему надо идти. – Теперь еще более непонятно».
Лихорадочная больничная ночь не прошла для Риты бесследно. Она вообще не привыкла оставлять без последствий события, которые требовали действий.
А в том, что Машина болезнь требует именно действий, она не сомневалась. Пусть в этот раз тревога оказалась ложной, как и Машин круп, но предупреждение-то серьезное. Даже не предупреждение, а требование посмотреть правде в глаза.
