– Возможно, я ошибаюсь, но готов поспорить, что сейчас они примерно в миле от нас, в трущобах Сент-Джайлза, куда полицейские заходить не осмеливаются – разве что вдесятером. И эти двое станут прятаться там, пока не стихнет шум. А потом опять возьмутся за свое.
– Почему вы так думаете?
– Потому что, – ответил мой друг, – на их месте я бы поступил так. Кстати, записку лучше сжечь.
Я нахмурился:
– Но ведь это улика.
– Это крамольная чушь, – возразил мой друг.
И мне следовало ее сжечь. Более того, когда Лестрейд вернулся, я сказал ему, что
Шерри Верне – или как его звали на самом деле – так и не поймали, как не поймали и его друга-убийцу, в котором предварительно опознали бывшего военного хирурга Джона (или, может, Джеймса) Уотсона. Что любопытно, он тоже служил в Афганистане. Не исключено, что мы с ним встречались.
Мое плечо, до которого дотронулась королева, заживает. Скоро я вновь смогу стрелять снайперски метко.
Однажды вечером несколько месяцев тому назад, когда мы были одни, я спросил моего друга, помнит ли он переписку, о которой упомянул в своем послании человек, называвший себя Rache. Мой друг ответил, что прекрасно помнит: «Сигерсон» (тогда актер называл себя так и утверждал, что он из Исландии), видимо, вдохновившись теориями моего друга, выдвигал завиральные теории о связи между массой, энергией и гипотетической скоростью света.
– Полная чушь, разумеется, – сказал мой друг без тени улыбки. – Но чушь вдохновенная и опасная.
Из дворца пришло сообщение о том, что королева довольна работой моего друга, и на этом дело закрыли.
Сомневаюсь, что мой друг так просто отступится. Эта история не завершится, пока один из них не убьет другого.
Я сохранил записку. В своем повествовании я сказал много такого, чего говорить не стоило. Будь я разумнее, я бы сжег эти страницы, но с другой стороны, как любит повторять мой друг, даже пепел способен выдать секреты. Я помещу эти бумаги в банковский сейф вместе с распоряжением вскрыть конверт лишь спустя многие годы после смерти всех причастных к этому делу. Впрочем, в свете российских событий, боюсь, день этот настанет гораздо раньше, чем нам предпочтительно полагать.
Как ни посмотри, я был мертв. Может, где-то внутри я кричал, плакал и выл раненым зверем, но то был другой человек, совершенно другой, лишенный доступа к губам, к лицу, ко рту, к голове, так что на поверхности я улыбался, пожимал плечами и как-то шевелился. Если б я мог прекратить свое существование, просто перестать быть, не предпринимая ничего, – выйти из жизни легко, как выходят за дверь, я бы ушел не раздумывая. Но каждую ночь я засыпал и каждое утро просыпался, и расстраивался, что по-прежнему здесь, и смирялся с тем, что надо жить дальше.
Иногда я ей звонил. После первого или, может, второго гудка бросал трубку.
Тот я, который кричал и плакал, скрывался так глубоко, что никто о нем и не знал. Я сам забыл про него и ни разу не вспомнил, пока однажды не сел в машину – я решил съездить в магазин за яблоками, – и не проехал мимо магазина, и не выехал за город, и не помчался по трассе. Я ехал на юг и на запад, потому что если бы повернул на восток или на север, мир закончился бы слишком скоро.
Часа через два у меня зазвонил мобильный. Я открутил окно и выбросил телефон. И подумал: интересно, кто его найдет, ответит ли он на звонок и получит ли в подарок мою жизнь?
Я заехал на автозаправку и со всех карточек снял все деньги, что можно забрать за одну операцию. Еще пару дней я проделывал то же самое, банкомат за банкоматом, пока деньги на карточках не иссякли.
Первые две ночи я спал в машине.
Я проехал уже половину Теннеси и вдруг понял, что мне нужно в душ, – причем до такой крайней степени, что я согласен за это заплатить. Я снял номер в мотеле, забрался в ванну, задремал и проснулся от холода, когда вода остыла. Я побрился – в мотельном наборе нашлись разовый пластмассовый станок и пакетик с пеной. Потом я упал на кровать и заснул.
Проснулся в четыре утра и понял, что пора ехать дальше.
Я зашел в вестибюль.
Перед стойкой портье стоял раздраженный мужчина: весь седой, хотя всего лет тридцати с чем-то – может, под сорок. Тонкие губы. Добротный костюм помят.
– Я
Ночной портье пожал плечами:
– Я могу позвонить еще раз. Но раз у них нет свободных машин, они никого не пришлют. – Он набрал номер и сказал в трубку: – Вас опять беспокоят из мотеля «Доброй ночи»… Да, я так и сказал… Я так и сказал.
