А проснувшись, стал думать, как поступить с кузеном, который, конечно, станет требовать себе двенадцать ульев на склоне холма, когда Старый Гао исчезнет.
Пожалуй, это будет незаконный сын – тот молодой парень, что вернется в деревню в один из грядущих дней. Или даже настоящий сын, законный. Молодой Гао на смену Старому. Кто теперь вспомнит подробности?
Он уйдет в город, а потом вернется оттуда и станет разводить черных пчел на склоне горы – сколько позволят отпущенные ему дни и судьба.
Я забываю всякие вещи, и это меня пугает.
Я теряю слова, хотя понятия еще помню. То есть надеюсь, что помню. Если и они улетучиваются из моей памяти, то я этого не осознаю. И потом, если забываешь понятия, как это вообще можно осознавать?
Все это довольно забавно, так как памятью я всегда отличался хорошей. В нее помещалось все. Иногда я так хорошо все помнил, что думал, будто могу даже вспомнить те вещи, которых еще не знаю. Эдакое предвоспоминание…
Вряд ли для такого явления есть специальное слово. Или есть? Память о том, чего еще не случилось. Это неловкое чувство, когда лезешь к себе в голову в поисках слова, а его там нет, словно кто-то прокрался туда под покровом ночи и стащил несколько штук.
В молодости я жил в большом общежитии. Я тогда был студентом. У каждого из нас на кухне имелась своя полка, надписанная именем, и в холодильнике тоже; мы держали на них яйца, сыр, молоко, йогурт, которые покупали себе сами. Я всегда педантично пользовался только собственными продуктами. Остальные были не столь… ну вот. Забыл слово. То, которое значит «скрупулезно следовать правилам». Остальные люди в доме не были… вот этим самым. Идешь, бывало, к холодильнику, а твои яйца уже кто-то слопал.
Я вижу небо, полное космических кораблей; их так много, что похоже на египетскую казнь саранчой. Так и сверкают серебром в светоносной лиловой ночи.
А ведь тогда из моей комнаты и вещи пропадали. Например, ботинки. Я помню, как от меня уходили ботинки. Ну, вернее, «ушли», потому что в процессе покидания моей территории я их не застал. Ботинки сами собой не уходят. Как правило, их уводят. Как и мой большой словарь. Тот же дом, то же время. Помню, иду я к маленькой книжной полке возле кровати (там все было возле кровати; да, помещение гордо называлось комнатой, но по размеру больше походило на встроенный шкаф с кроватью в нем). Так вот, иду я к полке, а словаря-то и нет – только дыра в ряду книг размером точно со словарь, чтобы подчеркнуть, что он был, да сплыл.
Все слова и книга, в которой они хранились, исчезли. За следующий месяц у меня забрали еще мое радио, баллончик пены для бритья, стопку бумаги для записей и коробку карандашей. И йогурт. И, как выяснилось, когда отключили электричество, еще и свечи.
Я думаю про мальчика в новых кроссовках, который был уверен, что может бегать вечно. Нет, ко мне это не имеет отношения. Пересохший город, в котором вечно шел дождь. Дорога через пустыню, на которой добрые люди видели миражи. Динозавр, служивший кинопродюсером. В мираже показывали дворец Кубла-хана. Нет…
Иногда, если слова прячутся, я могу изловить их, подкравшись с другой стороны. Скажем, я потерял слово – разговор идет об обитателях планеты Марс, и я вдруг понимаю, что как они называются, как раз и забыл. При этом я могу помнить, что искомое слово есть в каком-то предложении или в названии чего-то. «…………
Когда пропал радиоприемник, я ушел из того дома. Это постепенное исчезновение вещей, которые я считал однозначно своими, слишком утомляло – одна за другой, предмет за предметом, слово за словом.
Когда мне было двенадцать, один старик рассказал мне историю, которая осталась со мной навсегда.
Некий бедняк оказался на ночь глядя в лесу, и у него с собой не было молитвенника, чтобы прочесть вечерние молитвы. Ну, он и говорит:
– Боже мой, ведающий все на свете, у меня нет молитвенника, и молитв я наизусть не помню. Но ты-то знаешь их все, ты же Бог. Поэтому вот что я сейчас сделаю: я скажу тебе алфавит, а ты уж сам как-нибудь сложи буквы в слова.
Из моей памяти пропадают всякие вещи, и это меня пугает.
