– Эти клетки, – продолжал незнакомец, – те, что у ворот. Я не вспоминал про них лет пятьдесят. Он запирал нас там, если мы плохо себя вели. Мы, наверное, вели себя очень плохо, а? Гадкие, нехорошие мальчики.
Он вертел головой, оглядывал Тоттенхэм-Корт-роуд, словно искал чего-то. Потом снова заговорил:
– Дуглас, конечно, покончил с собой. Десять лет назад. Я тогда еще в дурке был. Память, конечно, не та. Не та, что раньше. Но Джейми вы описали точно, как в жизни. Никогда не давал нам забыть, что он старший. И знаете, нам ведь не дозволялось заходить в игровой домик. Отец не для нас его построил. – Голос его дрогнул, и на мгновение в этом бледном старике я разглядел мальчишку. – У папы были свои игры.
Он вздернул руку и крикнул:
– Такси! – К обочине подкатило такси. – В отель «Браунз», – сказал он водителю и сел в машину. Он не попрощался. Захлопнул дверцу.
И в щелчке замка я услышал, как закрывается множество других дверей. Дверей в прошлое, которых уже нет и заново не откроешь.
Полагаю, все дело в необъятности. В громадности того, что внизу. В сумраке грез.
Но я витаю в облаках. Простите. Я ведь не писатель.
Я искал жилье. Так мы и познакомились. Я хотел снять комнаты с кем-нибудь вскладчину. Нас представил друг другу наш общий знакомый в химической лаборатории Сент-Барта.
– Я вижу, вы были в Афганистане, – сказал он, а я в изумлении открыл рот и уставился на него.
– Потрясающе, – проговорил я.
– Отнюдь, – ответил незнакомец в белом халате – человек, который станет мне другом. – По тому, как вы держите руку, я понял, что вы были ранены, причем особым образом. Вы сильно загорели. К тому же у вас военная выправка, а в Империи осталось не так много мест, где военный может загореть и, если иметь в виду специфику ранения в плечо, а также традиции афганских дикарей, подвергнуться пыткам.
Конечно, в таком изложении все просто до абсурда. Но оно всегда было просто. Я загорел до черноты. И действительно, как он и сказал, меня пытали.
Боги и люди Афганистана были дикарями, не желали подчиниться Уайтхоллу, или Берлину, или даже Москве и не готовы были внимать гласу разума. Меня послали в эти холмы вместе с Н-ским полком. Пока бои шли в холмах и в горах, наши силы были равны. Но едва стычки переместились в пещеры, во тьму, мы оказались в тупике и завязли.
Никогда не забуду зеркало подземного озера и то, что поднялось из его глубин: мигающие глаза этой твари, переливчатые шепотки, что всплывали вместе с ней, вились вокруг нее, подобно жужжанию пчел, огромных, как целые миры.
То, что я выжил, – поистине чудо, однако я выжил и вернулся в Англию, и нервы мои были разодраны в клочья. Место, где меня коснулся пиявочный рот, навсегда было отмечено татуировкой, лягушачье-белесой на усохшем плече. Когда-то я был сорвиголовой. Ныне у меня не осталось ничего, кроме страха перед миром, который под этим миром, страха, близкого к панике, каковой побуждал меня скорее потратить шесть пенсов из армейской пенсии на хэнсом-кэб, нежели пенни – на поездку в подземке.
Однако туманы и сумерки Лондона успокоили меня, приняли обратно. Я потерял предыдущее жилье, потому что кричал по ночам. Когда-то я был в Афганистане; теперь меня там не было.
– Я кричу по ночам, – сказал я ему.
– Говорят, я храплю, – ответил он. – А еще я непредсказуемо сплю и бодрствую и часто использую каминную доску для стрельбы. Мне понадобится гостиная, чтобы принимать клиентов. Я эгоистичен, склонен к уединению, на меня легко нагнать скуку. Обеспокоит ли это вас?
Я улыбнулся, покачал головой и протянул ему руку. Мы уговорились.
