– Па… – сказал Егор, как к горлу подкатил тяжелый ком, сдавивший связки. От счастья ему хотелось выпрыгнуть и поцеловать отца в щетинистую щеку, но радость сковывал скепсис. Он словно чувствовал, что его хотят обмануть, как тогда, в больнице на койке. – Па, обними меня, – сказал он чуть не плача.
Улыбнувшись, отец поднял Егора и крепко сжал его тонкие плечи. Егор поднял руки и обхватил за шею Уильяма. Отец что-то показал Лёше и сказал:
– После брата ты кажешься совсем тощим. В мать весь пошел – не толстеешь.
– Это серьезно все, что ты скажешь в такой ситуации?! – отпрянул Егор и засмеялся. Из глаз брызнули слезы, но то уже были слезы радости.
– Ну, еще у тебя волосы сильнее завились, – рассмеялся отец и зажмурил глаза.
Лёша упал на шершавую поверхность и, оглядевшись, услышал какой-то скачущий гул. Подняв глаза, он увидел крышу, на которой очутился, и пошел посмотреть наружу. Его зрачки расширились до невероятных размеров, когда снаружи показались толпы людей, пробки из машин и бесконечный свист гудков. Витрины магазинов приветствовали вечерних покупателей, отели распахивали двери, знакомые врата города пропускали сотни человек, к небу поднимались десятки облаков пара и сигаретного дыма, а ноги прохожих тащились не по деревянным поддонам и цельным кускам кладки, а по чистым, вымытым до блеска брусчаткам и плиткам.
– Сынок…
– Да погоди ты, бать, – ответил Лёша и хитро улыбнулся, еле сдерживая смех.
– Лёша, – послышался опечаленный голос. – Ты что же это, все еще на меня обижаешься? Спустя столько лет?
Старший сын повернулся к отцу и громко разгоготался. Стоявший рядом Энтони, с сияющими глазами оглядывающий пейзажи свежего города, заслышав краем уха диалог, тоже рассмеялся, смотря на растерянного ирландца.
– А ты как был дурачком, так им и остался, – усмехнулся отец и обнял сына, который крепко сжал его спину. Обняв отца, Лёша почувствовал, как массивный камень томительных ожиданий наконец спал с него, дав волю искренним чувствам.
Оставалось дождаться младшего брата.
Не веря своим глазам, братья с Энтони, разинув рты, осматривали железнодорожные пути, высокие дома с горящими окнами, витрины магазинов, расклейщиков рекламы и курящих прохожих. Натужно вглядываясь в каждого человека, надпись и билборд, Лёша старался выяснить, какой год они наблюдают, но на ум ничего не приходило. Да, уже было понятно, что, так долго томившись в ожиданиях, они попали в другое время, но отец не спешил обнадежить их поспешные выводы.
Обратившийся отец поведал детям и Энтони интересную историю создания машины, которая должна была переносить людей во времени. Он говорил, что был большим фанатом научной фантастики в детстве, от чего сильно увлекся путешествиями во времени. В течение жизни увлечение переросло в страсть, а позже и в болезнь, что опутала его, словно порча. Он был повален и связан идеей путешествий во времени, которые бы открыли молодому Уильяму историю, мир до войны и после, далекое прошлое и самые великие исторические моменты.
Он грезил идеей менять ход событий, быть связующим звеном между временами и стать вершителем судеб, но закончил на очень странной ноте, что перевернула его мировосприятие с ног на голову, как перевернуло бы и научное сообщество, дай он ему свою разработку в руки.
– Я переместился не во времени, – заключил он, поджав губы и прищурившись, смотря на бурлящий вечерний город поверх прямоугольных очков. – В этом мире столько тайн, что ни моего, ни вашего века не хватит на разгадку…
Отец замолчал и достал портсигар, в котором лежали короткие тонкие сигареты марки «Винстон». Слушая его монолог, Егор ненароком обратил внимание на эти диковинные сигареты, не придав тому особо значения. Сейчас его с головой захлестнул интерес и желание узнать, что же нашел отец, ради чего был сделан этот долгий, жестокий путь. Не напрасно ли они потащились сюда? Не напрасно ли отняли столько жизней?
– И где же мы, пап? – спросил Лёша, став рядом с ним и подкурив сигарету.
– Мы все в той же Беларуси, только чуть более молодой и чуть более прогнившей, чем нам может показаться на первый взгляд, – говорил Уильям серьезно. В его голосе пропал былой запал, глаза сощурились, губы были поджаты. Он нахмурился, его что-то тревожило, вероятно, в первую очередь встреча с детьми и вопросы, нарастающие в нем все быстрее и быстрее. В особенности его интересовал обрубок пистолета на поясе младшего сына.
– Нашей Беларуси? – спросил Егор, с восхищением осознавая, к чему ведет отец.
– Нет.
