Сэт не считал, что предназначение женщины – рожать. Он знал, что ждет тех, кто станет матерью не из-за любви к детям. Судить их будут не по земным законам… Двенадцать героинь решаться на это из-за натиска родителей, по случайности, руководствуясь выгодой и желаниями. Они столкнутся с болью, предательством, насилием, страхами.Это книга о человеческих слабостях и коварности темных сил, о женских судьбах и жестокости врачей, о похоти и любви. Есть ли жизнь после рождения ребенка – да. Но шанс на нее получат не все. Внимание: в книге есть откровенные сцены.Содержит нецензурную брань.Содержит нецензурную брань.
Неистовый крик пронесся по коридору, острым лезвием рассекая воздух. Казалось, что кричать громче и еще страшнее невозможно, но следующие секунды доказали обратное. Присутствующих совсем не интересовало, что происходит за стеклянными створками. Они, как безмолвные тени, сновали по запутанным лабиринтам, не слыша страшных стенаний и не видя испуганных глаз.
Сквозь исцарапанную долгой жизнью дверь, разделяющую людей и загнанного зверя, пробивалось холодное свечение. Оно казалось мертвым и безразличным, как все вокруг. Вой резко оборвался, но чувство минутной радости быстро сменилось тоской. Сколько их здесь успело побывать? Много. Все такие разные, но одинаковые перед лицом Боли. Замученные, истерзанные криками и инструментами, залитые слезами, кровью и испражнениями.
– Как там наша бесноватая? Жива еще?
– Вроде бы. Просит, чтобы разрезали.
– Хватит на сегодня резаных, пусть сама как-то.
И снова крик. Теперь в нем слышится не только боль, но и безысходность. Так кричит существо, обреченное на смерть. Такое чувствует тот, кто потерял последнюю надежду на спасение. Вспышки боли, зарождаясь в мозгу, плавно перетекали по позвонкам и собирались в районе поясницы. Иногда они стекали в противоположную сторону, тогда сводило живот. Но вот один протяжный рев, за которым не последовало ничего. Сплошная тишина. Одна, три минуты, десять. Двери резко распахиваются, являя полупустой комнате главную тень. Она колеблется в нерешительности зайти, а скрюченное в углу тело тихо смотрит в пустоту.
– Готовьте реанимационную! – зычно закричал вошедший, отбросив руку притихшей женщины.
Теперь он мало похож на величественный призрак, которого не интересуют судьбы новых обитателей. Он мечется и матерится, сжимает холодные пальцы, словно собирается вступить в хватку с кем-то невидимым.
– Шилова! Как так? Почему на моей смене? Твою ж мать!
Слава Богам, бело-голубые стены маленькой комнаты такое видели редко. Они знали, как это – радоваться вместе с матерями и плакать с их мужьями и детьми. Скорее всего, стены здесь были излишне сентиментальными, о чем говорили углы, усыпанные точками плесени.
Неужели с такой болью должно рождается счастье женщины? Да и счастье ли это, либо только сплошные муки продолжительностью в жизнь? Знаете, человеческие муки – это не родовая боль Шиловой либо боль вообще. Это нечто проще, но только на первый взгляд. Главная проблема разумных существ – трудность выбора и тяжелые мысли о том, что он был сделан неверно. Черные думы не позволяют улыбаться близким и наслаждаться моментами, они испепеляют будущее, сворачивая шею настоящему. Тысячи женщин хранят осколки прежнего счастья и достают их по ночам, когда никто не видит. «Неправильно сделала», – шепчут они, жалея себя, давно мертвую внутри.
Женщина, как никто, понимает, что человеческим существам свойственно выбирать, а не слушать инстинкты. Чувствуют ли они себя счастливее? Отнюдь. С пониманием, что нам дан выбор, приходит осознание своей несостоятельности. Мы боимся сделать ошибки, еще не сделав ничего. «Хочу примерить новый образ, но он мне наверняка не подойдет. На каком увлечении остановиться, чтобы было модным, недорогим и надо мной не смеялись? Как стать хорошей матерью, если я постоянно завалена работой?» А может, не нужно так много думать? Дышать страхами, спрашивая советов и разрешения.
Те счастливые моменты, которые живут в нашей душе на протяжении десятилетий, обычно вытекают из спонтанно принятых решений. И вовсе не имеет значения, насколько они были верными и что об этом думали другие. У каждого свое безумие, но их объединяет общая нить – это поступки живых людей. Когда-то и Шилова была чуть-чуть живой, пока не поддалась на уговоры родных заняться продолжением рода. Она умерла именно тогда, в родительском доме, а не девятью месяцами позже на больничном полу, залитом кровью вперемешку с зеленой амниотической жидкостью.
Что видела истерзанная холодной реальностью женщина пред тем, как отправиться в забытье? Дитя? Нет. Видения не были связанными с пухлыми младенцами, которые пускают на женское плечо свернутое молоко и хохочут. В них не было места обшарпанной больнице, выписке, поздравлениям, деревянным кроваткам, сдвоенной коляске. В момент агонии перед женщиной возникали давно призабытые образы и ощущения. Именно они имели значение.
