Копы расположились. Она пошла налить себе стакан воды из-под крана. Пока Паскаль усаживался, Николя заинтересовался ее коллекцией DVD. Достал несколько дисков. Попал на «August Underground».
– Любите экстремальное кино с извращениями? – бросил он, когда Анна вернулась.
Она устроилась напротив Паскаля, и тот на долю секунды утонул в ее декольте. Одежда на ней была более чем облегающей, на ногах черные мокасины на толстой, как стопка блинов, подошве.
– Меня всегда привлекали фильмы на грани фола. Те, которые никто не смотрит, от которых вам делается дурно, которые обращены к самой темной стороне человеческой натуры. «August Underground» еще ничего, но есть и фильмы вроде «Maladolescenza»[97], официально запрещенного на рынке, они еще хуже. Тебя торкает не столько то, что ты смотришь, сколько то, как ты… как ты их добываешь.
– Вроде страсти коллекционера, да?
– Можно и так сказать. Тут требуется много терпения, приходится долго разнюхивать, пока попадешь в крошечные сообщества, которые образуются вокруг таких фильмов. Со временем ты все больше становишься своей, и теперь ты в курсе сеансов, которые организуются в подвалах, на закрытых станциях метро, в старых заброшенных театрах. Часто ты встречаешь там одни и те же лица, обсуждаешь. Так я и познакомилась с Каро.
Николя закончил просматривать названия на обложках, одна непристойнее другой. Потом присел на подлокотник кресла рядом с коллегой:
– Когда?
– Точно не помню, я бы сказала, года два назад, летом. Не очень себе представляю ни где она тогда жила, ни как. Она была такой богемной девицей, которая спала то у одного, то у другого. Приятели, встречи на одну ночь, сквоты… Подрабатывала от случая к случаю. Много раз на несколько дней приходила сюда. Мы пили, смотрели фильмы, трахались…
Она провернула колесико зажигалки «vanity» в форме черепа, посмотрела на пламя, отразившееся в ониксовой радужке ее глаз:
– Это она потом приобщила меня к садомазо и ввела в круги парижской ночной жизни. Бар «B & B», «Черный донжон», «Абсолют»…
Подошла кошка, потерлась о ее ноги, она взяла ее на колени и погладила:
– Ей нравилось, чтобы ей делали больно, и не чуть-чуть. Я много раз видела, как она позволяла избивать себя в донжонах. Одни ногами давили ей лицо. Другие плющили грудь средневековыми приспособлениями для пыток. Потом еще порезы, скарификация. Это не мой кайф. Перебор с экстримом.
Николя вспомнил о шрамах на теле девушки в «Atrautz». То, как она позволяла увечить себя.
– Вы были вместе? – спросил Паскаль. – Я хочу сказать, парой?
– И да и нет. Знаете, в определенных кругах границы не такие отчетливые, как те, к которым привыкли люди. То так, то этак. Но как бы то ни было, с течением времени я видела, что Каро все глубже погружается в сумеречную зону. Она все меньше бывала в обычных клубах, с ней начали вести разговоры об исследовании новых территорий, где ее ждут другие впечатления и другой опыт…
– Какой опыт?
– Я не знаю. Частные тусы, конечно: в клубе такого не увидишь. Вроде вечеринок, на которые можно попасть, только если знаешь кого-то, кто знает кого-то. Она больше не позволяла мне ходить с ней, да мне и самой не хотелось. Она зашла уже слишком далеко в трансформации тела…
– В трансформации тела?
Она провела пламенем перед глазами. Завороженный Паскаль спросил себя, каким существом она представала в упомянутых донжонах. Ангелом или демоном?
– Она утверждала, что телу в его нынешнем состоянии больше нет места в нашем обществе. Для нее сделать что-то со своим телом означало в некотором смысле надругаться над собственностью государства. Послать их куда подальше. И, доводя до крайности жестокое обращение с телом, она хотела избавиться от того, во что превратила ее природа, – в рабыню общества.
Бредовые взгляды, но в высшей степени интересные для обоих копов. Шуграни покачала головой:
– Я работаю в больнице, часто дежурю, и когда я возвращалась с работы поздно ночью, она была здесь. Я обнаруживала, что она вся в крови, иногда мне приходилось возиться с ней после ее заскоков, лечить и ухаживать. Однажды она вернулась с имплантатом, который торчал у нее из головы, как шишка. Варварская работа.
Николя представил себе вечеринки с ударами ножом и пытками. Лоснящиеся тела под старинными жаркими сводами, влажная плоть. Все это вызывало у него отвращение, но он не позволил себе отвлечься.
– Я была сыта по горло и дала понять, что в этот дом ей путь заказан. Она ушла, а я не сообразила забрать ключ и больше ее не видела.
– И когда это случилось?
– Около двух лет назад. В октябре-ноябре 2015-го, что-то вроде.
– А… тогда у нее не была отрезана фаланга левого мизинца?
– Нет-нет.
Значит, фильму «Atrautz», где Каро получила увечье, меньше двух лет. Николя показал ей фото Карателя:
– Никогда не видела.
То же самое с Шевалье, она его видела только по телевизору. Коп набрал что-то на своем мобильнике:
– «Her Last Bloody Day», знакомо?
– Нет, а что это?
Он протянул ей телефон:
– Фильм. Из тех, которые в вашей коллекции, только еще круче. Я хотел бы, чтобы вы посмотрели до конца.
