Лукреция вернулась в Феррару. Прошло немного времени, 3 ноября 1505 года в приятном расположении духа Джулио ехал по дороге, ведущей в Бельригуардо, как вдруг на него напали. Засаду подстроил Ипполито. Его слуги стащили Джулио с лошади и выкололи глаза. Официальная версия, которую Альфонсо в письме от 5 ноября сообщил Изабелле, гласила, что совершили это
Альфонсо поступил неосторожно, сообщив Изабелле обе версии. На следующий день он написал Франческо и приказал ему постскриптум сжечь и разрешить огласить лишь официальную версию, согласно которой вся вина лежала на
То, что князь Возрождения доверил бумаге столь опасную информацию, служит доказательством шока, который испытывал Альфонсо. Он нуждался в поддержке семьи и близких людей. Поступок этот не вяжется с характером сдержанного и уравновешенного человека, умеющего скрывать свои чувства и намерения. Если бы одно из его писем попало в чужие руки — а за курьерами часто следили, — ему и его семье грозили бы страшные неприятности. Как бы то ни было, случай этот взволновал Италию, и официальному объяснению не поверили. Юлий II сгорал в Риме от любопытства и смущал Бельтрандо Костабили неудобными вопросами. Костабили написал Ипполито взволнованное письмо, в котором сообщил, что папе не терпится узнать причину нападения на дона Джулио. Он спрашивал у кардинала, что ему следует сказать. 14 ноября Костабили сообщил, что переслал папе письма Альфонсо и Ипполито, и понтифик заявил, что случай этот «совершенно возмутительный», после чего приказал отыскать и схватить преступников. (Человек, который в XIX веке перевел это письмо лорду Актону, не смог удержаться от комментария: «Потрясает наглость кардинала Ипполито, главного преступника: он отдал приказ убийцам, и все из-за того, что одна дама предпочла ему дона Джулио».) Пять дней спустя Костабили доложил Ипполито, что папа не верит в правдивость доложенного ему сообщения. «Он считает: то, что случилось, произошло совсем не так, как докладывала ему Ваша Светлость». Не стоит и говорить, что четверо преступников так никогда и не предстали перед судом. Ходили слухи, что они сбежали в Венгрию.
Изабелла и Франческо были страшно возмущены этими событиями и послали к Джулио своего хирурга, господина Андреа, и еще одного врача. Джулио растроганно благодарил их за доброту, «которая облегчила боль, хотя она и в самом деле почти непереносима». Альфонсо отправил мантуанских врачей обратно, поскольку сын Гонзага, Федерико, был в это время болен. Джулио мог видеть левым глазом, сохранялись и некоторые надежды на то, что зрение частично вернется к правому глазу. Спустя две недели Проспери навестил Джулио и доложил Изабелле, что брат ее смутно видит силуэты людей и предметов, но пока не может еще открыть веки без помощи рук, так как повреждена мышца, которая за это отвечает. Правым глазом он может лишь отличать свет от тьмы, к тому же до сих пор испытывает сильную боль. «Господь да поможет ему, — добавляет Проспери, — да подарит Он ему любовь и мир, которые должны быть между братьями, да сохранит Он честь знаменитого рода…» Альфонсо решил, что в данном случае лучший способ действия — не делать ничего и в особенности не выступать против Ипполито. Тем не менее обстановка в семье стала натянутой и полной подозрений. Ипполито без предупреждения поехал к Изабелле в Мантую. Франческо нервно оповестил об этом Альфонсо. Тот ответил, что благодарен Гонзага за твердое решение — не принимать никого, кто плохо относится к нему в Ферраре. «Но в случае с Ипполито Ваше Сиятельство должны знать, что ничуть нас не обеспокоите, приняв у себя кардинала, потому что, согласно нашей воле, он может ехать и оставаться там, где захочет. И более того. Ваше Сиятельство поступили хорошо, что приняли его, поскольку нас он ничем не обидел», — писал он.
