- Не это меня прельщает. Всем сердцем я привязан к императору и Фердинанду. Мне нравится делить с ними их досуги, как в ту пору, когда я был ребенком. Мне нравится сопровождать их на охоте или во время верховой прогулки без свиты. Но ведь существует двор, и придворные докучают им притворной заботой. И все они жаждут почета, титулов, славы. Мне бы не хотелось уподобиться им... А кроме того, теперь мне, как никогда, хочется затвориться в обители, принять постриг.
- Тебе - в монахи? Ты бредишь? Должно быть, полная луна помрачила твой разум! А как же быть с женщинами?
- От них-то я и бегу, ибо знаю: через их посредство улавливает меня в свои тенета сатана.
Поздний час и тепло очага располагали к откровенности. Филипп поведал Федерману свое приключение с трактирщицей.
- Филипп, Филипп! - воскликнул тот, утирая слезы, выступившие у него на глазах от безудержного смеха.- Ну можно ли в твои годы верить в колдунов и ведьм?! Никакая она не ведьма, а первостатейная потаскуха, с которой я не отказываю себе в удовольствии потешиться всякий раз, как проезжаю мимо "Трех подков". Ты спросишь, как смогла она опередить тебя, если ты галопом проскакал больше пяти миль? Да очень просто: пока ты приканчивал ужин, она тайком выскользнула из дому и побежала напрямик, без дороги. Не вижу тут ничего таинственного.
Так и не дождавшись Варфоломея Вельзера, Филипп покинул Аугсбург и пустился в обратный путь, до последней степени недовольный собой. "Немедля по приезде в Вену попрошу Фердинанда отставить меня от службы. Не желаю больше быть переносчиком дурных и отрадных вестей, хватит мне трястись в седле. Запишусь в войско: пороховой дым лучше дорожной пыли".
Был уже полдень, когда впереди показались развалины. Мысленному взору Филиппа предстали Берта и Федерман, оскверняющие грешным объятием супружеское ложе простака Гольденфингена. "Все мужчины - лгуны, все женщины - изменницы,- думал он, покуда Лютеций мерно и мягко покачивал его в седле вверх-вниз,- что сталось бы с честным капитаном, проведай он, что жена его - распутная дрянь, готовая отдаться первому встречному, приглянувшемуся ей? Прав, прав был граф Циммер, когда говорил, что Федерман - человек без чести и совести. Клаус так искренне радовался, повстречав Андреаса в Ульме, а сам тем временем наставлял ему рога... Какие у этой Берты пухлые, сочные губы, от нее пахло цветами и веяло еще какими-то ароматами..." Когда Филипп поравнялся с развалинами, ни о чем больше он уже думать не мог, но эта сосредоточенность на одном была ему сладостна. Снова и снова виделось ему, как Берта, раскинувшись на сене, ищет губами его губы. "Да нет, какая там ведьма! Попросту красивая и бесстыдная баба, наделенная таким любострастием, что опрометью пробежала пять миль до этого укромного уголка". Жеребец прибавил ходу, и образ Пречистой Девы померк в памяти Филиппа.
- Вперед, вперед, Лютеций! - Охваченный нетерпением Филипп бросил коня в галоп и пришпоривал его до тех пор, пока они вихрем не промчались через всю деревушку, на окраине которой помещался постоялый двор "Три подковы".
Его поразило безлюдье. Только на церковной площади попалась ему выжившая из ума старушонка, которая объяснила, ткнув пальцем куда-то за реку:
- Ведьму сжигают.
У подножия помоста, куда вела двадцатиступенчатая лестница, был разложен костер, а на самом помосте стояла Берта, крепко прикрученная к столбу толстыми веревками. Усердные прихожане подбрасывали в костер вязанки хвороста и пучки соломы. Распоряжался казнью монах-капуцин. "Ведьма! Ведьма!" - гудела разъяренная толпа. Священник поднес Берте распятие, приколоченное к длинной палке. Женщина с ненавистью плюнула на святыню, и люди, окружавшие помост, заклокотали от гнева.
- Довольно! - властно приказал капуцин.- В огонь ее!
Последнее, что видел Филипп, было взметнувшееся пламя, которое охватило тело Берты...
- Оправились немножко, сударь? - спросил его тот самый священник, который подносил Берте распятие.- Должно быть, никогда прежде не видели, как сжигают ведьму? - И, не дожидаясь ответа, добавил: - Со мною в первый раз было то же, что с вами.
Гуттен отсутствующим взглядом смотрел на струившуюся мимо реку.
- Эта Берта была настоящим исчадием ада,- продолжал священник.- Под пыткой она призналась, что извела своего первого мужа и околдовала безмозглого добряка Гольденфингена. Она была не только похотлива, но и мстительна: если кто-то по неосторожности отвергал ее домогательства, она обгоняла его по дороге, заводила в какую-нибудь глушь и душила. За последний год такой смертью погибли трое молодых и красивых дворян. Мы считали их жертвами разбойников, но она призналась - опять же под пыткой,что убила их своими руками.
- Матерь Божья Зодденхеймская! - в ужасе вскричал Филипп, а про себя подумал: "Не зря, Пречистая Дева, искал я у тебя защиты, заподозрив трактирщицу в худых намерениях".
