Ночью волнение на море не стихло, а ветер усилился. Крутые валы раскачивали каравеллы. Гуттен, заложив руки за спину, стоял на палубе под мостиком, который ходуном ходил от ударов волн. "Отыщу Дом Солнца,- думал Филипп,- стану богаче самого Писарро, надену серебряные доспехи с золотой насечкой, повешу на шею цепь из самоцветных каменьев, перетяну стан поясом, отделанным брильянтами, и приду к старому герцогу просить у него руки Бланки. Быть при дворе - и счастье, и беда. Как трудно приходится родовитому рыцарю, если он живет только на свое жалованье, а оно чуть больше того, что платят простому латнику. Когда юные фрейлины спрашивают, кто мой отец, я отвечаю: "Амтман Кёнигсхофена", ибо это непонятное слово звучит лучше, чем "бургомистр", а значит то же самое. Можно подумать, что амтман - не меньше, чем герцог или ландграф, что он сидит в своем неприступном замке и на сотни миль вокруг нет никого могущественнее. Эти благородные девицы и представить себе не могут, что наш дом, хоть он о двух этажах и под высокой крышей и заметно выделяется среди других домов,- всего лишь древняя развалюха с бесчисленными пустыми комнатами и неотесанными слугами, которые родились в ней и в ней же умрут, подобно своим отцам и дедам. Да, конечно, когда отец идет к мессе или в ратушу, двое оруженосцев несут перед ним знаки его достоинства, а все встречные низко кланяются, но если бы знали эти отпрыски высшей кастильской знати, что мой отец при всей своей родовитости - всего лишь чиновник на службе у императора, старый орел с полинялыми перьями, который принимает у себя и капитана ландскнехтов, и даже тех, кому сдает в аренду свою скудную землю!
Каравелла круто накренилась, едва не опрокинувшись.
- Ваша милость! - крикнул рулевой.- Не стойте там, смоет за борт!
Гуттен, спотыкаясь и падая, хватаясь за леера, с трудом добрался до лесенки, ведущей на капитанский мостик. Рулевой, крепко вцепившись в штурвал, боролся с разбушевавшимся морем. Гуттен хотел было подняться к нему, но тот крикнул:
- Оставайтесь внизу! А лучше - укройтесь в каюте: мы попали в шторм!
В ста милях от Санлукара на флотилию налетел ураганный ветер. Волны перекатывались через палубу. Завыли в своих клетках псы, беспокойно заржали лошади. Обшивка трещала под неистовыми ударами воды, а люди молились или богохульствовали.
- Это все оттого, что кто-то свистал на борту. Я ведь предупреждал: избави бог свистать в открытом море - от свиста морские бесы приходят в ярость,- сипло сказал какой-то андалусиец.
Шторм не стихал двое суток.
- Боюсь, что нас несет в противоположную сторону,- сказал штурман.Ветер гонит нас обратно к берегам Испании. А где же остальные суда? Пропали бесследно! Эй, сеньор Гуттен! Земля! Быть того не может! Благословен будь господь наш и Пречистая Дева! Мы опять оказались в Санлукаре, там, откуда начинали путь!..
Причалить удалось с большим трудом. Три каравеллы уже были в безопасности в широком устье Гвадалквивира. Не хватало только корабля, которым командовал Федерман. Сойдя на берег, суеверный андалусиец сказал Гуттену:
- Море нас отвергло. Я больше рисковать не стану и вам не советую. Прощайте!
В одной из портовых таверн Гуттен и шестеро его офицеров пили подогретое вино и обсуждали свое незавидное положение. Ветер так и не стихал.
- Никогда не видел такого шторма,- с еще не остывшим возбуждением говорил Гольденфинген.
- А где же Федерман? - спросил Гуттен.
- На дне морском,- ответил моряк.- В этом нет никакого сомнения. Нужно поставить толстую свечку Пречистой за наше чудесное избавление.
В эту минуту дверь распахнулась, и вместе с порывом ветра в таверну ворвался Хуан де Себальос:
- Каравелла Федермана вошла в гавань!
Эскадра, пройдя двести миль, воротилась туда, откуда вышла, и неудачное начало путешествия дало обильную пищу для разговоров.
- А я утверждаю, что это волшба! - горячился Гольденфинген.
- Клянусь кровью Христовой, похоже на то! - поддержал его Спира.Какой-то злой рок тяготеет над нами. Чем еще можно объяснить все наши злосчастья?
Между тем шторм усиливался день ото дня, и день ото дня острее становились разногласия между Спирой и Федерманом.
Однажды утром, возвращаясь после мессы, губернатор сказал:
- Мне думается, что несчастья преследуют кого-то из тех, кто уже побывал в Индиях и запятнал себя преступлениями или недостойными деяниями. Как по-вашему, Филипп?
- Право, не знаю...- раздумчиво отвечал тот.
- Поверьте мне и отриньте сомнения. Иначе как божьей карой за очень серьезные прегрешения я наши неудачи объяснить не могу.
- Видите ли, сударь,- тотчас возразил Федерман,- в мореплавании такое случается сплошь и рядом. Дождемся, когда буря уляжется, и снимемся с якоря. А пока что должно повеселиться на славу и впрок: восемь дней мы даже не увидим женщин. Следующая стоянка у нас только на Канарах.
Спира поглядел на него осуждающе, а Гуттен покраснел.
