Тридцатого октября шторм наконец стих, и корабли экспедиции снова подняли паруса, но не успели они выйти в открытое море, как новая буря, еще страшнее первой, принудила их вернуться в гавань. Каравеллы, которыми командовали Спира и Гуттен, причалили к берегу благополучно, а корабль Федермана исчез.
- Затонул,- уверенно сказал Спира.
Но на следующий день они получили известие о том, что Федерман, целый и невредимый, укрылся в бухте Кадиса.
Снова корабли флотилии собрались вместе и, дождавшись погоды, в первых числах ноября предприняли третью попытку. Но Нептун, как сказал Гольденфинген, видимо, задался целью погубить их: тотчас разразился шторм, ярость которого не шла ни в какое сравнение с первыми двумя, и четыре каравеллы без малейшего участия судоводителей оказались в Санлукаре. Снова не досчитались Федермана.
Назавтра все оставалось по-прежнему. На третий день опасения сменились непреложной уверенностью. Через две недели экипаж Николауса Федермана внесли в список погибших.
Спира, облачившись в глубокий траур, присутствовал на заупокойной мессе.
- Это за его душой охотился сатана,- обратился он к Гуттену по окончании литургии,- отныне и впредь нам не встретится больше никаких препятствий.
Гуттен, решив не перечить ему, бодрым шагом направился домой.
- Капитан-генерал не прав,- мрачно произнес чей-то голос за спиной. Гуттен обернулся и увидел негра Доминго Итальяно, которого за непомерно большие уши прозвали Нетопырем.- Нехорошо все валить на Федермана. В нашем невезении никто не виноват.
Гуттен заметил, что паж Спиры, идущий в нескольких шагах от них, прислушивается, и решил переменить предмет разговора.
- Ну как поживают ваши собачки, дружище Итальяно?
- Рыжий пес, которого так любил сеньор капитан-генерал, помните? ухитрился сломать клетку и прыгнуть за борт. Не знаю, как и доложить об этом. Боюсь, сеньор Спира рассердится.
При этих словах на губах пажа снова появилась злорадная ухмылка. Обеспокоенный Гуттен поспешил взять негра под руку и прибавил шагу.
Все попытки сняться с якоря оканчивались неудачей: шквальный ветер не давал судам выйти из бухты. Кое-кто из экипажей уже сбежал, наскучив бесконечным ожиданием.
- Ходят слухи, что экспедицию нашу сглазили,- пробормотал Перес де ла Муэла.- Келлер, капитан пятой каравеллы, услышавши про это, сбежал в Севилью от греха подальше.
К концу ноября, после еще двух неудачных выходов больше двухсот человек отказалось от участия в экспедиции, приводя один и тот же довод: "Тут дело нечисто".
- Если мы будем бездействовать,- сказал Лопе де Монтальво, сменивший Келлера,- вся наша американская затея лопнет: двести разбежалось, сто двадцать утонуло с Федерманом. Осталось всего-навсего двести восемьдесят человек.
- Это колдовство! Это козни сатаны! - твердил Спира.- Но я найду того, кто навел порчу на экспедицию, я сумею отыскать его! Нет сомнения, он таится среди нас! До сих пор я грешил на Федермана - человек с таким темным прошлым невольно внушает подозрение.
Но нет, это оказался не он, ибо Федерман лежит на дне морском, а мы так и не можем выйти в море. Но кто же тогда? Должно быть, этот человек повинен в тягчайших грехах против господа. Должно быть, он запятнан с головы до ног... И он - среди нас! Есть ли у вас какие-нибудь предположения, сеньор Гуттен? Что вы думаете об этом, Гольденфинген? Непременно уведомьте меня, как только заметите что-нибудь подозрительное.
Филипп и Гольденфинген быстро переглянулись и тотчас поспешили потупить глаза.
Лопе де Монтальво понуро тащился на коне по улицам города. Попадавшиеся навстречу солдаты и моряки приветствовали его, а он отвечал им неразборчивым ворчанием или не отвечал вовсе. По общему мнению, скорое продвижение по службе не пошло ему на пользу: он сделался нестерпимо надменен, чересчур властен и недоступен.
"Правильно ли я поступил, что пошел в военную службу? - размышлял Лопе.- Конечно, битвы и сражения так же сладостны, как ночь любви или веселый пир. Да это и есть самый настоящий пир, пир в честь Марса. Что сравнится с тем чувством, когда ты, уставив копье, вытянувшись в седле, летишь на врага, врезаешься в его ряды, разишь направо и налево; когда ты предаешь огню его города, грабишь его сокровища, насилуешь его женщин! Как сладостно вонзить клинок в трепещущую плоть врага и сказать себе: "Он умер, а я жив!" Как сладостно жить, разминувшись со смертью! Война похожа на красивую женщину, а битва - на обладание ею. Какое зрелище являют взору выстроенные перед боем всадники в сверкающих доспехах и пернатых шлемах и развевающиеся в воздухе значки и знамена! Кони переступают с ноги на ногу, постукивают копытами, точно цыгане каблуками".
