После захода солнца каравеллы убрали паруса и легли в дрейф - голые их мачты напоминали деревья, с которых дыхание зимы сдуло последние листья. Луна была на ущербе и слабо серебрилась в черной воде. В душу Филиппа снизошел покой, когда голоса матросов смолкли и от носа к корме, от одного судна к другому полетели мелодичные звуки: трехструнные скрипки наигрывали то разудалые фанданго, в такт которым хлопали матросы, то какую-то тоскливую мелодию, постепенно замирающую в воздухе, точно призыв муэдзина.
Через два часа после наступления темноты раздался голос впередсмотрящего:
- Прямо по носу земля!
- Слава тебе господи! - дружным хором отозвались моряки, преклонив колени.
- Должно быть, Канары,- сказал штурман, вглядываясь в причудливые гирлянды дрожащих огоньков на горизонте.
С головной каравеллы передали: "Стать в виду гавани; к берегу не приставать".
Суда исполнили приказ и замерли на якорях на расстоянии в два аркебузных выстрела от Тенерифе.
Экипажам выдали двойную порцию мяса и вина.
- А я-то не мог понять, с чего это он так расщедрился,- пригубив и сплюнув, проворчал Веласко,- чистый уксус.
Незадолго до полуночи первоначальная веселость вдруг сменилась у всех вялой истомой. На корме кто-то стал перебирать струны лютни, и с адмиральской каравеллы ему ответила другая; начался их нежный, кроткий и степенный разговор. Над водой полетел звучный и печальный голос певца. Филипп не мог понять, на каком языке он пел - не то по-французски, не то по-испански.
- Это лангедокское наречие,- объяснил ему Рондон,- на нем говорят в Провансе. Меня выучил ему коннетабль Бурбон, который хотел стать королем всей Южной Франции.
Кем утрачена нить
Путеводная долга,
Тот не знает, как долго
И куда ему плыть.
Нить же эта
Вплетена в песнопенье. Кто ищет ответа.
Тот прислушайся к песне и пой,
И увидится путь, и у каждого свой.
Невыразимо печальный напев продолжал звучать. Мурсия вполголоса переводил:
- Речь идет о том, что праведники скоро воскреснут, а язычников настигнет кара...
- Подождите! - прервал его Гуттен.- Ему отвечают! Другой голос, столь же печальный, запел о жестоких владыках, о покинутых очагах, об огне...
- Это стариннейший рыцарский романс,- объяснил Мурсия,- его исполняли когда-то трубадуры.
Невидимый певец, находившийся на адмиральской каравелле, начал другую песню - в ней слышалось воинственное упоение.
- Да помолчите хоть минутку, Мурсия! Дайте послушать!
Погиб Монфор,
И с этих пор
В Тулузе гулянье,
И ликованье,
И процветанье.
Погиб Монфор.
И с этих пор
Искуплен былой позор.
Больше часа продолжалась эта перекличка, и к полуночи голоса и звон лютней стихли, но через несколько минут снова послышался перебор струн, игравших ту же мелодию, что и в самом начале, а с каравеллы Филиппа донесся ответ. Потом у самого борта громко плеснула вода, и тотчас безмятежность ночи сменилась тревожной суетой.
- Эй, Педро! Педро, где ты? - закричал кто-то.
- Человек за бортом! - грянул во тьме голос Спиры.- Шлюпки на воду! Отыскать его!
Четыре шлюпки, освещая темную гладь моря зажженными факелами, закружились на месте. Гуттен. напрягая зрение, глядел вниз.
- Вот уж подлинно: как в воду канул. Никаких следов! - крикнул Гольденфинген.
- Да куда же он мог деваться? - в недоумении спросил Гуттен.
- Дон Филипп! - окликнули его с борта адмиральского корабля.Поднимитесь ко мне!
- Сейчас! - ответил Филипп и по шторм-трапу соскользнул за борт.
На каравелле Спиры царила сумятица: несчастный Педро упал в воду не по несчастной случайности, но желая покончить с собой.
- Это он играл на лютне,- шепнул кто-то на ухо Филиппу.
- Вот ведь странность: он никогда особенно не томился и не грустил...
- Скорей наоборот: сегодня он был особенно весел и впервые за все это время взялся за свою лютню. Никто и помыслить не мог о том, что у него на уме такое. Зачем понадобилось сводить счеты с жизнью нашему Педро?
Хорхе Спира был вне себя.
- Кто пел на вашем корабле? - спросил он Гуттена.
- Понятия не имею. По правде говоря, я не интересовался этим.
- Прикажите разыскать и немедля доставить ко мне! Хуан де Себальос, посланный Спирой, вернулся и доложил:
- Никто не знает! Кого я ни спрашивал, никто не может дать ответ!
В пляшущем свете факелов изуродованная щека Спиры выглядела особенно зловеще. Гневно он повернулся к Филиппу:
- Сколько человек из команды умеют играть на лютне?
- По крайней мере половина...- растерянно отвечал тот.
- Ну хорошо...- прошипел капитан-генерал,- завтра утром, до выхода в море, вы доложите мне, у кого из ваших людей ухо без мочки!
- Что? - переспросил вовсе сбитый с толку Филипп.
- Я желаю, чтобы вы лично удостоверились, есть ли среди ваших людей такой, у кого ухо со сросшейся мочкой и кто из-за этой особенности не может носить серьгу!
Гуттен в полнейшем недоумении вернулся на свой корабль.
На рассвете его люди сошли на берег: Гуттен поручил им разузнать, не заходила ли в порт Тенерифе каравелла Федермана.
Ее исчезновение вселило в его душу самые мрачные предчувствия. На пирсе к нему подошел Спира:
- Ну, дон Филипп, есть ли у вас на судне люди без мочек?
