- Если бы не оно, от Санто-Доминго до Коро можно было бы добраться не за десять дней, а за четыре-пять,- сказал им шкипер.
- Наконец-то выбрались,- обрадовал он их день спустя,- через два дня причалим.
По палубе бродил десяток коз, а иные лежали, греясь на солнце. Это Спира надумал привезти домашнюю скотину в Коро и попробовать разводить ее там.
К югу с пронзительными криками пролетела стая чаек.
- Уже чувствуется приближение суши! - заметил Спира, с наслаждением вдыхая морской воздух.
- Я должен сообщить вам новость, которая вряд ли вас обрадует,- с усилием произнес Филипп.- Андреас Гольденфинген уехал в Германию.
Спира стремительно обернулся к нему.
- До Санто-Доминго мы плыли вместе. Он не пожелал проститься с вами, опасаясь, что самообладание ему изменит.
Хмурое лицо наместника судорожно подергивалось. Он долго молчал, а потом вдруг заговорил на удивление ласково и спокойно:
- Знаете ли вы, друг мой, за что именно вас выбрал я себе в заместители? За вашу верность.
- Ваша милость! - начал Филипп, но Спира прервал его:
- Мне ведомо, что вас пытались склонить к измене и сулили вам по смерти моей место губернатора.
- Ваша милость!
- Не возражайте и выслушайте меня. Мне ведомо, что вы догадались, кто был тот инквизитор, который осудил и сжег Берту Гольденфинген. Гуттен побледнел и опустил глаза.
- Одного вашего слова было бы довольно, чтобы превратить доброго Андреаса в свирепого убийцу. После моей смерти вы, ко всеобщей радости, наследовали бы мой пост. Почему же вы хранили молчание, почему не выдали Гольденфингену эту тайну? Есть у меня и еще один вопрос к вам: почему вы все это время продолжали относиться ко мне с уважением и приязнью?
Филипп, сдвинув брови, пристально поглядел на Спиру:
- Потому что человек, носящий имя Гуттенов, не пойдет на бесчестный поступок ради своего преуспеяния.
Растерявшийся Спира принялся несвязно бормотать какие-то извинения.
- А кроме того,- добавил Филипп,- я знал, что вы свершили правосудие, ибо Берта была настоящей ведьмой, самой коварной ведьмой во всей южной Германии.
Этот ответ взволновал Спиру. Он долго стоял молча, крепко вцепившись в поручни, а потом заговорил:
- Что ж, пришла пора и мне объясниться. Один из юношей, погубленных Бертой, приходился мне племянником, а любил я его, как родного сына. В самый день его смерти я по чистой случайности встретился с ним в порту, и мы отправились пообедать в "Три подковы" - я всегда заворачивал туда, когда ехал в Аугсбург. Берта при всей своей красоте и любезности всегда внушала мне смутные подозрения. Когда я увидел, как мой племянник сходит с корабля, на котором мне надлежало плыть в Регенсбург, меня стало томить недоброе предчувствие. За обедом я попросил у Берты луку и, когда она стала нарезать его, заметил, что слезы текут у нее только из правого глаза - вернейшая примета, что имеешь дело с ведьмой. Когда же я узнал о смерти племянника, то сразу подумал: разбойники тут ни при чем. Я стал сопоставлять и размышлять, стараясь найти подтверждение своим домыслам. На след навел меня отец Андреаса: он проговорился, что все молодые люди, так же как вы и мой племянник, отужинав в "Трех подковах", ночевать не оставались, а отправлялись в путь, невзирая на поздний час. Потом выяснилось, что все жертвы были похожи друг на друга, на вас и на моего несчастного мальчика: все были белокуры, высоки ростом, хороши собой, и я догадался, что злоумышленник выбирал себе жертву определенного вида и на кого попало не набрасывался. Разбойники с большой дороги такой разборчивостью не отличаются. Однажды я услышал от Федермана, что содержательница постоялого двора на Аугсбургской дороге заводила шашни со всеми красивыми молодыми путниками, бывавшими в "Трех подковах". Я навел справки, и слова Федермана подтвердились, а слепота доверчивого Гольденфингена вызвала у меня изумление.
- Он был околдован ею - так сказал мне священник.
- Именно так. Ну, а потом нашлись те, кто своими глазами видел, как она в Вальпургиеву ночь летала на помеле.
- Матерь божья!
- Давно уже ходили слухи о ведьме, пролетавшей по пятьдесят миль на помеле, но никто не подозревал Берту, пока она не была изобличена. Мешкать было нельзя, и я приказал взять трактирщицу под стражу. Ее привезли в Аугсбург, стали допрашивать. Поначалу она все отрицала, но под пыткой призналась и подтвердила мои догадки. Священный Трибунал приговорил ее к сожжению на костре в том месте, где она творила свои злодеяния.
- Страх берет, как послушаешь вас...
Суровое выражение вдруг исчезло с лица Спиры, в глазах его заиграли лукавые огоньки:
