- Скверные новости, ваша милость. Епископ посылает меня в Маракайбо с ответственным поручением, которое займет несколько месяцев. Если ко времени моего возвращения вы еще будете в Коро, я немедля присоединюсь к вашей экспедиции.
- Иными словами, вы...
- Иными словами, я никак не смогу сопровождать вас.
- Но это неслыханно! - вспылил Спира.- Вы же свободный человек, отчего бы вам не отказаться от поручения епископа?
- В том-то и дело, что я не свободен,- уныло отвечал тот.- Епископ намекнул мне, что по милости Федермана мною очень и очень интересуется правосудие. Епископ пообещал забыть все мои прежние грехи, если я исполню его волю.
Спира, едва дождавшись, пока Лимпиас выйдет за дверь, дал волю своему гневу:
- Опять этот епископ! Я отлично понимаю, чего он хочет - самому снарядить экспедицию и с помощью Лимпиаса достичь Эльдорадо. Он просчитался! Лимпиас был слишком разговорчив, и я вполне обойдусь без него. Мы отыщем Дом Солнца сами. Но следует торопиться и выступить как можно раньше. Должно выиграть время. Где Монтальво?
В сопровождении Гуттена он направился к конюшням и неподалеку от манежа, где выезживали кавалерийских лошадей, они обнаружили Лопе де Монтальво, который поджидал их с самым надменным и неприветливым видом.
Спира против своего обыкновения заговорил весьма любезно:
- Можно считать, Эльдорадо у нас в кармане.
- Хорошо бы, чтобы там еще что-нибудь было,- ответил Лопе, щурясь от солнца.
- Что вы хотите сказать?
- Коро никак не прокормить нас всех. Теперь, когда прибавилось воинство епископа, мы живем впроголодь.
- Да, это так,- согласился Спира, словно не замечая дерзкого тона Лопе.- А что же делать?
- Я думаю, что стоило бы мне взять сотню человек, дойти с нею до Баркисимето, где такое изобилие дичи и съедобных плодов, разбить там лагерь и поджидать главные силы. Экспедиция будет готова не раньше чем через несколько месяцев.
- Прекрасная мысль! - к несказанному удивлению Филиппа, воскликнул губернатор.- Так и поступим! Сделайте все необходимые распоряжения, с тем чтобы выступить завтра же!
- Слушаю, ваша милость! - весело ответил Лопе, вскочил в седло и галопом поскакал в город.
- И вправду блестящая мысль,- заметил Филипп,- отправить в Баркисимето передовой отряд. А когда тронемся в путь мы?
Спира посмотрел на него. Глаза его смеялись.
- Я - в июне или в июле. Вы - вместе с Лопе.
- Но почему, ваша милость? - в недоумении спросил Филипп.
- Хоть я и не обязан отвечать вам, но все же скажу: потому, что я не могу отдать авангард под начало сеньору Монтальво или любому другому испанцу. Я им не доверяю, а на вас полагаюсь всецело. Довольно с меня истории с Федерманом! Повторения не хочу. Эти люди несут в себе семя мятежа, зародыш смуты.
Выслушав его, Гуттен сказал:
- Не знаю, что мне делать с Перико и Магдаленой: с собой их взять нельзя, здесь оставить страшновато.
- Я пока позабочусь о них,- немедленно отозвался губернатор.- А потом что-нибудь придумаем.
- Благодарю, ваша милость. Я ведь считаю малышей своей семьей.
Филипп вошел в свою хижину сам не свой.
- Отчего такой кислый вид? - спросила Магдалена.
- Дурные вести,- ответил Гуттен и в немногих словах рассказал о случившемся.
Магдалена зарыдала в голос. Перико молча глотал слезы. Только через час удалось Гуттену несколько умерить их скорбь.
- Мне не нравится этот Спира! - заявила Магдалена.- Он вечно глядит на меня как на редкую козявку, а стоит мне заговорить - начинает хохотать, точно я его щекочу.
- Это от удовольствия,- нежно сказал Филипп.- Ты ведь у нас такая изящная и хорошенькая, поневоле рассмеешься. Знайте, что я ни за что не оставил бы вас, если бы не этот спешный отъезд.
Магдалена, немного поразмыслив, сказала:
- Капитан Монтальво берет с собой Амапари, чтобы не скучно было...
- Что за Амапари? Кто она такая?
- Такая длинная-длинная, тонкая-тонкая индеанка, помнишь, я как-то привел ее сюда, а Магдалена едва не зарезала,- вмешался Перико.
- И зарезала бы! - подскочила та.- Такая женщина моему хозяину не подходит!
- Ее считают в Коро первой красавицей,- гордо отвечал Перико.
В ту ночь - последнюю ночь, которую суждено было Филиппу провести в Коро,- он никак не мог уснуть. Предчувствие того, что он не увидится больше со своими карликами, томило его. Всю свою жизнь, с тех самых пор, как он покинул отчий кров, чувствовал он свое одиночество посреди многолюдья. Как ни любил король Фердинанд товарища своих детских игр и забав, между ними всегда была незримая, но непреодолимая стена, воздвигнутая разницей в их происхождении. Жизнь при дворе или на войне всегда оборачивалась для Филиппа мучительным одиночеством.
